Вампиры

У слуги святого Германа спросили, верно ли говорят, что его господину более тысячи лет от роду.

• Понятия не имею, - ответил тот. - Я у него на службе всего триста лет.

Метрополия пожелала колонистам удачи и отправила их в путь. Предварительно, впрочем, удалив с корабельных компьютеров все координаты родного мира и малейшие следы таковых. Безопасности ради.

Лоб ее, казалось, стал выше; вообще лицо стало более пропорциональным. Это по-прежнему была размалеванная кукла, но кукла, претендующая на большее.

– Это болезнь, – был ответ, – когда живешь прошлым.

– У меня нет имени, – объявил он. – Я брешь в теле этого мира. Но я и тот самый безупречный человек, незнакомец, о котором ты молился в детстве. Ты мечтал, что он придет за тобой, назовет красавчиком и унесет тебя, обнаженного, с улицы прямо в окно Небес. Ведь это я, разве не так?

-- Но, Зев, мы же знаем, что-то от старого характера остается. Я имею в виду -- они живут в родных городах, обычно в подвалах своих бывших домов. Они охотятся за людьми, которых знали при жизни. Это не просто безмозглые хищники, Зев. Они обладают остатками сознания. Почему же они не могут подняться над собой? Почему они не… сопротивляются?
-- Не знаю. По правде говоря, это мне никогда не приходило в голову. Забавно было бы: немертвые отказываются от пищи.

Вы думаете, что уже всё на свете повидали, но в один прекрасный момент жизнь делает, что называется, обманный бросок. Наступил критический момент.

Пусть себе злятся на него, пусть ненавидят его, пусть кидают беглые взгляды на его стершееся лицо и с неспокойным чувством едут домой. Если обстоятельства сложатся удачно, то кто-нибудь из них запаникует, вильнет вбок и задавит его. Будь что будет. Отныне он целиком во власти случая, чьим знаменосцем он вполне смог бы стать.

– Тебе больно?
– Нет, – с грустью призналось существо, будто мечтая о боли. – Я ничего не чувствую. Все проявления жизни во мне только внешние. Но я учусь. – Оно улыбнулось. – Я научился зевать. И пукать тоже.

Делать было нечего. Жизнь его досталась им на осмеяние и оплевание, и возможно, пара-тройка из этих отморозков занервничают, когда увидят его фотографию и задумаются, а они сами как-то раз во время ночного приступа похоти не этого ли мальчишку сняли?

Лучше смерть. Лучше смерть. Они изувечат ему лицо – лучше смерть.

Одними ремеслами лучше заниматься днем, другими – ночью. Ремесло, в котором весьма преуспел Гэвин, относилось к последним. В зимнюю стужу или в летний зной, облокотясь о стену или замерев в дверной нише, всегда наготове, с огоньком сигареты, неизменно парящим у губ, он продавал то, что потело у него в штанах, – всем желающим, без разбору.

Кровь и тепло, скрытые под кожей, - это брат и сестра. Это осязаемое воплощение той неосязаемой идеи, которую мы зовем Жизнью...

Задай глупый вопрос — получишь идиотский ответ.

Свет хлынул в комнату из неглубокой чаши, поднявшись над нею, будто синеватый пшеничный сноп.

Ты знаешь, кто ты такой, только потому, что видишь вокруг себе подобных.

Было всё же нечто привлекательное в мысли о том, что твоё изображение, пусть грубое, вырежут на камне и установят на том месте, где упокоится твой прах, даже если придёт время, когда какой-нибудь историк разлучит камень с прахом.