Про все

Выступал на той передаче и другой герой - юноша, ставший девушкой. Он был уверен, что его проблемы закончатся, когда он поменяет пол, и шел к этому целеустремленно и настойчиво. Продал дом в Сибири, оставил мать и сестер, приехал в Москву и на все деньги сделал операцию - проснулся девочкой. Счастлив был! Но буквально через несколько дней понял, что начались новые проблемы. То, с чем сталкивается любая женщина: замуж не берут; обещал позвонить - не позвонил. И он говорит:

- А я-то думал, схватил счастье за хвост! А счастье-то, оказывается, не в том - кто ты, а в тебе самом.

А бывают школы публичные, например, я была в такой в Лос-Анджелесе. При входе меня проверяли - нет ли с собой оружия. Там установлена система, как в аэропорту, которая звенит, если несешь с собой железо. Когда я выступала в классе, меня сопровождал директор. Разговаривая со мной, он все время смотрел по сторонам. Это, наверное, чтобы удар не пришелся в спину. У него уже выработался инстинкт - стоять все время спиной к стенке. Рассказываю, а ребята на первой парте играют в карты. Я им сделала замечание. А директор мне говорит:

- Да что вы, с ума сошли, как же я их выгоню? Ведь они сейчас пойдут и натворят что-нибудь. Пусть уж лучше сидят здесь и мирно играют в карты. Вам что, жалко? Главное, ребенок на глазах.

Так что школы в Америке очень и очень разные. Публичные и частные. Есть публичные в дорогих районах. Поэтому несправедливо убеждение, что в Америке плохое школьное образование. Образование в Америке - разное.

Познания о России и уровень образования вообще зависят в первую очередь от школы. В Нью-Йорке я была просто шокирована - была в такой фантастической школе! Каждый год эта школа назначает "главной" новую страну и весь учебный год изучает ее досконально. Если год России - дети смотрят фильмы только о России, читают Пушкина и Толстого. На уроках рисования раскрашивают чуть ли не яйца Фаберже. На следующий год - Франция. Затем - Греция. И, так как это частная школа, они могут себе позволить отправиться в изучаемую страну.

Везде, от Тбилиси до маленькой горной деревушки, нас встречали с исключительным радушием. Один пир следовал за другим. Ли и я очень живо вспоминаем банкет, на котором Ли неожиданно расплакался. Он сказал мне, что вдруг вспомнил 1966 год, когда молодым инженером работал над проектом ракеты с разделяющейся боеголовкой. Среди возможных целей на карте значилась и Грузия, и он вдруг представил себе новых друзей, стоявших на этой самой карте. Он понял, что оружие, которое он помогал разрабатывать, могло бы уничтожить всех, кто сидел сейчас за столом.

По моему разумению, в те годы происходила наиболее важная перемена в сознании как русских, так и американцев: они начали видеть друг в друге конкретных живых людей.

Конечно же, были вопросы, касающиеся того, как люди, желающие жить в Америке, собираются зарабатывать на жизнь. К 1920 году, когда Россию раздирала гражданская война между большевиками и их противниками, красную угрозу ощущали и в Америке, а потому иммигрантам задавали политические вопросы: "Вы анархист? Вы - коммунист?" Я не могла поверить, что кто-то из них мог ответить на эти вопросы утвердительно, но в Библиотеке Иммиграционной службы меня заверили, что были мужчины и женщины, столь верные партийным принципам, что они отказывались лгать даже ради того, чтобы попасть в Соединенные Штаты. Остается только сожалеть, что эти анархисты и коммунисты не смогли переступить через свои принципы, так как практически все они стали жертвами нацистского и сталинского режимов.

Подойдя к окну прекрасно отреставрированного зала, можно увидеть то, что видели люди, прибывающие в Америку: захватывающие взор силуэты Нижнего Манхэттена и забранные толстой сеткой оконца помещений временного пребывания, в которых иммигранты, которым по какой-либо причине отказали во въезде в Соединенные Штаты, дожидались отправки обратно в Европу. Как и для большинства иммигрантов, силуэты Манхэттена стали для пятнадцатилетней Берты откровением. В 1920 году, когда она прибыла в Америку с матерью, Бесси, и двумя из трех старших братьев, шестиэтажное здание универмага "Вулворт" производило на иммигрантов такое же впечатление, как сейчас на туристов - башни Мирового торгового центра. В Большом зале Берта ожидала медицинского осмотра и вопросов чиновников Иммиграционного бюро (среди прочего молодых девушек спрашивали, не собираются ли они заняться проституцией), которые и решали, жить ей в Америке или нет. До посещения Эллис-Айленда я не в полной мере понимала, сколько мужества требуется человеку для того, чтобы, пусть и в составе семьи, покинуть родину и приехать в абсолютно незнакомый мир. Ни Берта, ни ее братья не знали ни слова по-английски, когда ступили на Эллис-Айленд. Многие иммигранты описывали Большой зал, как современную Вавилонскую башню. В это легко верится. В огромном помещении даже немногочисленные туристы, к тому же говорящие на одном языке, создают рвущую барабанные перепонки какофонию звуков. Какую же тревогу могли вселить в душу молоденькой девушки тысячи окружающих ее иммигрантов, галдящих на дюжине языков и медленно движущихся к чиновникам, которые решали, какая тебе уготована жизнь. Наличие родственников не гарантировало разрешения на въезд в США. В архивах Иммиграционной службы хранится немало свидетельств, согласно которым семьи разлучались из-за того, что кого-то отсеивали по результатам медицинского контроля. По моему телу пробежала дрожь при виде крючка, специального инструмента для поднятия века, используемого при диагностировании трахомы (заразной болезни глаз, с которой в США не допускали). Моей бабушке пришлось также пройти проверку на грамотность, введенную в 1917 году.

Американцы любят говорить о том, что "прошлое должно быть на своем месте в прошлом". Выросшая в стране, которая вынесла столько страданий именно из-за того, что ее вожди слишком много лгали о прошлом, я не могла закрыть глаза на историю своей семьи. Я предпочла исходить из слов, которые услышала от моего американского друга, Сэмюэля Пизара, известного адвоката, пережившего Холокост:

- Мы, возможно, не должны жить прошлым, но прошлое живет в нас.

Только досконально изучив прошлое, только вскрыв раны, о которых многие предпочли бы забыть, можно определить место прошлого. Этим я и занималась практически пять лет. И поиски прошлого приводили меня в Ташкент и Танзанию, в Лондон и Лос-Анджелес, в Чикаго и на хлопковые поля Миссисипи, где родился и вырос мой дедушка. Я искала прошлое, которое живет не только во мне, но и в двух великих странах, неразрывно связанных в моем сердце.

В тот уик-энд Ли объяснил мне, почему стремился к налаживанию контактов между простыми русскими и американцами. К моему удивлению, я узнала, что он пятнадцать лет проработал инженером, проектируя ракеты, которые поддерживали ядерный баланс между США и СССР. Родился он в маленьком городке штата Теннесси, закончил университет в Нашвилле, получил диплом инженера по ракетным двигателям. Участвовал в проектировании двигательных установок "Титана-1", "Титана-2" и ракет с разделяющимися боеголовками. Я помнила, как в школе нам говорили о том, что Советский Союз вынужден тратить огромные деньги для создания системы защиты от этих самых боеголовок. Всю свою жизнь мне хотелось знать, какие чувства испытывали инженеры и ученые, которые создавали оружие массового уничтожения для обоих государств. Я задала Ли вопрос, который давно уже волновал меня:

- Эти специалисты никогда не задумывались о человеческих существах, которые могли погибнуть от результатов их труда?

Ли ответил честно:

- Молодым я не думал о людях, которые могут попасть под ядерный удар. У них не было ни лиц, ни семей. Для меня это была исключительно техническая, а не гуманитарная проблема. И способ прокормить семью.

Ли рассказал мне о том, что в подвале его дома во время кубинского кризиса (мне тогда было пять месяцев) хранился запас консервов на случай ракетного удара. - В те дни я много молился, молился о том, чтобы не произошло непоправимого. По окончании кризиса Ли забыл о страхе и вернулся к работе, проектируя новое, более совершенное оружие:

- В то время я считал за честь работать над системами вооружения, которые использовались для защиты моей страны.

Я никогда не говорила на эту тему с советскими инженерами или учеными, которые тоже "ковали щит" Родины. Но я уверена, что эти люди разделяли чувства Ли. И на наших оборонных заводах люди гордились тем, что помогают защитить наш образ жизни. И они, спасибо пропаганде, своим врагом считали государство, а не отдельных людей, которые хотели вырасти, влюбиться, родить и воспитать детей, а если уж умереть, то только от старости.