Мы избежали возвращения в прошлое, но для меня это было хорошим уроком. Читай на здоровье вслух все английские новости: спортивные, политические, светские — все, в чем проявляется английское самодовольство, но то, что причиняет боль, в будущем держи при себе. Краски, ароматы, звуки, дождь, плеск волны, даже осенние туманы и запах воды при разливе — в этих воспоминаниях о Мэндерли я себе не могла отказать.

Роза, сказал он, один из немногих цветов, которые лучше выглядят в вазе, чем на кусте.

“дом превратился в развалины, под которыми похоронены все наши муки и страхи.”

Он не казался мне скучным и неинтересным, как отзывалась о нем Беатрис. Возможно, потому что я сама была скучная. Мы оба были скучные.

Адвокатам легче вести дело, когда они знают все до конца.

– Я так сильно люблю тебя, так сильно, – пробормотал он.

Наш медовый месяц в Италии для него ровно ничего не значил. Он был еще молодым мужчиной, который охотно проводил время с молодой и привлекательной женщиной.

а я чувствовала себя, как в день..., когда сознавала, что зашла уже с лишком далеко и события стали неуправляемыми.

Я всегда боялась замужества: мне казалось, что муж непременно будет пьянствовать, ругаться, будет крайне неприятен и, может быть, еще будет издавать дурной запах. Все это к тебе никак не относится.
– О боже! Надеюсь, что нет, – и он улыбнулся.

Я вернулась в прежнее свое положение, то есть снова стала Джаспером для Максима.

Тебе придется привыкнуть к тому, что я встаю очень рано и много работаю по утрам. Управлять таким имением, как Мандерли, не шуточное дело.

но в ее словах я уловила злорадство. Чисто по-женски она завидовала мне и считала мое счастье вовсе не заслуженным.

Но о любви своей он ничего не сказал… Он говорил только о женитьбе, а о любви – ни слова.

Я считаю что люди должны приезжать тогда, когда им захочется. Жизнь слишком коротка, чтобы рассылать приглашения.

А глаза... у того, кого я любила, кого я знала, не было таких глаз. Холодные, безжизненные, они смотрели поверх меня и сквозь меня туда, где были боль и мука, которых я не могла с ним разделить, в его личный, замкнутый в себе ад, куда мне не было доступа.

Меня охватило тревожное предчувствие, что нас пригласят к Беатрис на это Рождество. Может быть, мне удастся заболеть гриппом.

Всю ночь я проплакала. Так плачут только в 21 год. Потом - уже иначе.

- Что именно хотите вы?

• Я хотела бы, чтобы мне было 36 лет, чтобы на мне было черное шелковое платье, а на шее нитка жемчуга.
• Я не выбрасываю вас из машины потому, что вам не 36 лет и вы одеты не в черный шелк.

Ибо прах ты и в прах возвратишься.