Отель «Нью-Гэмпшир»

You can check out any time you like But you can never leave! The Eagles, "Hotel California"

Наверное, Ирвинг прав. Потому что я тоже думал когда-то, что всё у меня обязательно будет хорошо и славно, и будет любовь, и будет счастье, и смысл тоже будет, и будет всё-всё-всё вообще. Наверное, все так думали. А потом - бац! - и ты уже взрослый, и жизнь начинает разгоняться вниз, и ты понимаешь, что жизнь твоя стала каким-то чёртовым отелем. Где постоянно снуют какие-то странные и не очень симпатичные люди, а родные и дорогие уходят и не возвращаются, и всё привинчено к полу, и ты не радушный хозяин, а какой-то жалкий забитый постоялец из углового номера, а где-то в ванной с тошнотворно-надсадным булькающим звуком всплывает Грустец.

Ты пробовал травить его, поджигал и вот теперь утопил, а он, каналья, не тонет, прямо Распутин какой-то. И остаётся только сидеть и печально удивляться тому, что жизнь внезапно стала какой-то чужой, а забавная семейная сага - безумным постмодернистским макабром в отрыве от реальности, и не вернуться назад. Ирвинг, жопа с ручкой, ты что такое творишь, а? Я хотел почитать про милых фриков и медведя на мотоцикле, зачем ты так, а?

И что делать - я топил, а он не тонет. Или идти тихонько сквозь годы по обшарпанному гостиничному коридору, захлопывая за собой двери и не оглядываясь назад, или вот, пожалуйста, окно. Так или иначе, в конце коридора всё равно окно, так не проще ли сразу? Потому что ты, например, карлик, или совсем не умеешь целоваться, или мышиный король. Потому что-то где-то четыреста шестьдесят четыре, а ты так и не начал считать, и не знаешь, как сказать, что любишь, потому что:

- ты гей - таксидермист

• ты влюблён в собственную сестру
• ты старая дева со штангой
• ты слишком умный, но очень грустный медведь
• ты девочка - радикал с кучей мусора в голове
• ты бездарность по сравнению со Скоттом Фицджеральдом
• тебя изнасиловали в детстве
• Грустец не тонет.

  Ирвинг, мать твою, что ты такое курил, а? Зачем ты с ними так? Зачем ты так со мной, а? Они ведь не заслужили и не виноваты, да и я, наверное, тоже. Слишком много крови и schlagobers, и боги, как же талантливо.

  И вот твоя неосуществлённая любовь разрастается, как раковая опухоль, и ты кричишь, и плачешь, и бьёшься в агонии, и во всём великом и могучем не хватает слов. Weltschmerz, ощетинился своими жесткими согласными и сидит, смотрит. Слово - надгробие, слово - приговор. Любовь камнем лежит на сердце, на живую нитку привязанная, и тоже не тонет, хоть и такая невыносимо-тяжёлая, а так хотелось бы утонуть, но любовь не тонет и вместе с ней сердце. И где-то поблизости так и маячит окно и в нём бессердечные тела Габсбургов, и так не хочется к ним лежать под weltschmerz и слушать безумные оперы Доницетти. И ты уже не понимашь, где кончается любовь, а где начинается Грустец. Если религия - просто очередная разновидность таксидермии, то любовь определённо подвид Грустеца, особенно пакостный и непотопляемый. И остаётся только учиться говорить самому и плавать, тоже самому, раз уж такая штука. И хорошо бы украсить отель к Рождеству, раз уж всё же. И непременно жить дальше и верить, и не сдаваться. И найти свою любовь, и потом уже не отпускать, хоть это и так трудно, что совершенно точно понадобится медведь, здоровенный, как эйфелева башня, и умный как четыреста шестьдесят четыре Эйнштейна. И верьте Фрейдам, обоим, и не расставайтесь с бейсбольной битой, потому что мало ли, и обязательно запоминайте сны, а лучше записывайте в тетрадочку. И самое-самое главное, умоляю вас...

  ...проходите мимо открытых окон.

Дорогой Джон! Ты, конечно, извращенец, но я тебя обожаю! Любовь эта граничит с мазохизмом, боль и наслаждение на каждой странице. С моим сердцем ты обращаешься с деликатностью ножа для колки льда. Измочалишь его в мелкую крошку, заставляя сначала привязаться к твоим героям, а после изощренно их истребив. Подчеркиваю – изощренно. Убийственная фантазия. Убийственные книги.

Не икалось ли тебе на прошлой неделе? Я побывала с визитом у семьи Берри. Милейшие люди. Главная их беда в том, что они попали к такому кровожадному богу как ты. Как только я заселилась в отель «Нью-Гэмпшир» №1, я собрала маленький чемоданчик и отправила свою логику в отпуск. Здесь она мне не пригодится. Она слишком стандартна для этого места. К твоим героям, дорогой Джон, нельзя подходить с обычным мерилом. А вот Берри держатся молодцом, несмотря на весь тот ад, который ты на них вывалил. Это не семейная сага, это семейная анатомия. Ты срываешь все покровы с маниакальностью эксгибициониста. Всё началось с того, что Вин Берри купил старого медведя, мотоцикл, родил пятерых детей и купил старое здание женской семинарии, чтобы перестроить его в отель. Какой простор для твоих фирменных пыток!

...так вот мы приближались к Рождеству: размышляя о росте, подслушивая любовь, отказываясь от ванн, подбирая подходящую позу для мертвой собаки, бегая, отжимая тяжести и надеясь на дождь.

"Если вы хотите легкой жизни, сказал старый Троцкий, - вы ошиблись столетием".

Если вы хотите легкой книги, сказала я, - вы ошиблись автором. Ты же все жилы вытянешь. А потом приласкаешь языком по ранам (ох уж этот мне язык, знаток всех эрогенных зон чеканутого читателя), излечишь, успокоишь и всё лишь для того, чтобы опять порвать душу в клочья. Жестокий и щедрый демиург.

Дорогой Джон! Ты – болезнь. И в моем случае уже хроническая. Каждый твой роман как ожог! Больно же! Пиши еще, умоляю!

Трагикомедия и абсурд, празднично завёрнутые в полотно реальных жизней, – сатирическое комбо, однозначно увлекающее читателя в мир необузданных фантазий и дерзких желаний за гранью добра и зла. Повествование местами настолько сюрреалистично, что не понимаешь, как же так получилось у Ирвинга настолько органично вписать его в сюжетную канву, не превращая её в некое подобие вычурного гротеска.

Чем дальше углубляешься в сюжет, тем ближе тебе становятся жизненные перепитии семьи Берри. Сначала мы знакомимся с Мэри и Винслоу, когда они только полюбили друг друга один раз и навсегда в отеле «Арбутнот-что-на-море» в штате Мэн, куда приехали девятнадцатилетними на летнюю подработку. Там же мы узнаём и эксцентричного Фрейда (и это совсем не тот Фрейд, о котором вы могли подумать). Решив в одночасье покончить с артистической карьерой в Америке, он благословил своих юных друзей на брак, оставил им в наследство мотоцикл "Индиан" 1937-го года выпуска, за двести долларов продал своего ручного медведя по кличке Штат Мэн и укатил в Европу. Не менее уникальный персонаж – Роберт Берри, отец Винслоу, по кличке Айова Боб. Убеждённый сторонник физической активности, футбольный тренер и вечный оптимист, он является как бы стержнем семейства, являя собой кладезь простой житейской мудрости и не всегда соответствующих его возрасту идей.

Много событий произойдёт с семьёй Берри на страницах этого романа. Появятся пятеро детей, каждый из которых – уникальный мир, гармонично переданный искусным пером Ирвинга; медведь поменяет кличку; задорный лабрадор, жертва семейной любви и усилий юного таксидермиста, навеки превратится в пророческого Грустеца; авиакатастрофа окажется неизбежной; брат полюбит сестру; а разрушенная войной Вена окажется унылым пристанищем на семь лет. И только незыблемый фон отеля "Нью-Гэмпшир" в любой его ипостаси будет сопровождать наших героев на протяжении их жизней.

Это было смешно. Это было грустно. Это было трогательно, и в то же время местами сомнительно в плане общепринятой морали. Но роман действительно мощный и если вас не отталкивают медведи на мотоциклах, карлики, инцесты, аборты, проститутки и террористы, то вам сюда.