Последние истории

Что позволяет человеку видеть себя? Кто смотрит на него и на кого смотрит он? Кем на самом деле является тот, кого именуют «я», — наблюдающим или объектом наблюдения? Невозможно, чтобы оба они были «я», — нелогично, парадоксально. Это означало бы двойственность, а может, даже множественность человека. Но ведь существует нечто, разглядывающее тело, внимательно наблюдающее дрожь рук или мешки под глазами. Это нечто — больше тела, пронзительнее глядит сверху. Но и оно не остается без присмотра. Кто следит за потерей сознания, обмороком? Кто видит сон? Кому он снится, а кто его записывает? Кто говорит: «Со мной что-то не так» или «Я боюсь»? Кто боится, а кто это фиксирует? Существуем ли мы в двух экземплярах, словно сиамские близнецы — коварный случай срастания спинами? Они никогда не увидят друг друга, не посмотрят в лицо, но нести друг друга обречены до конца.

Книга, которую она пытается читать, полна деталей. Автор, похоже, страдал какой-то психической морской болезнью — рот у него наполнялся слюной, и он цеплялся за предметы, чтобы заглушить тошноту, подробно описывал каждый, желая, наверное, проглотить, заполнить желудок этим содержательным балластом, сделаться увесистее, устойчивее. Это передается читателю — он тоже превращается в магнит, притягивая ложечки, серебряные соусники, часы с боем, пряжки, пуговицы. Билеты, жетоны, игральные карты. Солидное имущество.

Петро это не нравилось — ни делать все сразу, ни беспорядок. Он занимал прямо противоположную позицию. К каждому действию готовился, взвешивал, планировал, начинал и заканчивал. Склонял голову, словно пудель, и думал. Вооружившись карандашом и сантиметром, набрасывал общий план. Часто заглядывал в книгу или журнал «Золотые руки». Было совершенно очевидно, что он все делает по два раза, сперва на пробу, мысленно, потом по-настоящему. Так что он жил дважды. Какая же жизнь сейчас закончилась? Та, пробная, или подлинная?

В последнюю весну, когда прилетели красные воробьи и начали вить гнездо на своем обычном месте, Петро расплакался. Глупый старик, мне бы уже тогда догадаться, что смерть не за горами. Но он еще забирался на лестницу и омолаживал деревья, секатором обрезал мертвые ветви на яблонях. Земля оттаивала медленно; в начале апреля, когда копали ямы, внизу была твердая, как камень.
Вот если б человека можно было так омолодить, как дерево. Срезать с него плохие воспоминания, отскоблить всю боль, все разочарования, будто мертвую ткань; состричь ошибки, глупые решения, оплошности и осветлить мысли. Если б можно было поступать так каждую весну, чтобы входить в новый год чистым и невинным. Ясно ведь — рано или поздно зима нас доконает.

Очень меня занимает одна штука: когда человек начинает умирать? Должна быть в жизни такая минута, наверное, краткая и неприметная, но должна быть обязательно. Точка подъема, развития, пути к вершине и первый шаг вниз. Словно полдень жизни — солнце достигает зенита и клонится к закату. Словно переломный момент бури — самый пронизывающий ветер, самый оглушительный гром, после которого наступает тишина. Самое горячее пламя, с которого начинается угасание. Или опьянение, самый его пик, когда уже начинаешь трезветь.

Петро умер в воскресенье вечером. Хорошо, что вечером — если б умер утром, я бы сидела целый день одна. А так — вечером — получилось лучше и для меня, и для него.
Он умер, а я пошла спать, потому что понимала — ничего уже не поделаешь: ни его оживить, ни самой умереть. А вот сон умеет мягко разделять события. Ничто по-настоящему не начинается и не заканчивается раньше, чем сон поставит над днем точку. Так что пока я в воскресенье не легла, Петро словно бы не совсем умер, хотя я видела, что он не дышит. Я знала: Петро умер, — не потому даже, что он перестал дышать, не потому, что кожа его натянулась, не из-за хищности, сразу вкравшейся в его черты. Он выглядел сердитым, будто разозлился из-за собственной смерти. На мои слова отзывалось эхо. Но тогда эта смерть еще не шла в счет, еще не поселилась в нашем доме. На нее можно было не обращать внимания. Я разделась, как обычно, и легла возле него. Мы лежали рядом, оба на спине. «Не могу заснуть», — сказала я. Он не ответил. Это было в порядке вещей, Петро умел молчать целыми сутками.

Итак, они наблюдают мир невообразимый, мир, который не увидишь во сне, ибо нет в нем ничего знакомого: он выстроен по совсем иным законам, не ведает ничего, им не являющегося. Отделенный от неба зеркальной пленкой воды, вглядывается в себя. У него свои течения и тропки, по которым путешествуют равнодушные стаи рыб. Пришельца извне он игнорирует, обходит стороной, точно неодушевленный предмет, обломок скалы или дрейфующую деревяшку. Вторгшееся сюда снаружи разве что окинет рассеянным взглядом и предоставит самому себе. Лишь кораллы могут польститься на пришельца — поселиться на нем, переварить, растворить. Формы непостоянны, ненадежны. Живое притворяется мертвым, а мертвое — живым.
Женщина и мальчик зависают над этим распахнутым вглубь космосом, словно две кометы, большая и маленькая, неся благую весть, на которую тому наплевать и которая никогда не осуществится. Этот мир бесконечен и неповторим. Он не нуждается в спасении.