Венок усадьбам

Ахтырка никогда не славилась роскошью празднеств, великолепием убранства, причудами владельцев. Здесь жизнь текла ровно и покойно, в атмосфере истинной культурности. Кн. С.Трубецкой рассказал об этом в своих воспоминаниях.
Недавнее пепелище заросло травой, крапивой и бурьяном; одиноко и оголенно стоит церковь, больше не ведет никуда дорога, охваченная пилонами въездных ворот. Точно выстрел в висок от безнадежности, от невозможности принять грядущего, уже вступающего хама. Ахтырку не осквернили, не изнасиловали детские дома, дома отдыха, волисполкомы, кооперации. В языках пламени, во всеочищающем огне самосожжения погибла усадьба в революцию 1917 года. Память о ней — старая литография. Точно портрет умершего человека в расцвете сил и здоровья. Над пепелищем склонили свои ветви плакучие березы, точно на кладбище.

Есть поэты, чьи имена тесно связываются с русской усадьбой, со старыми, насиженными дворянскими гнездами. Среди них Пушкин занимает по праву самое выдающееся место. Даже те усадьбы, где поэт побывал всего один только день, включаются в “пушкинские
места”. Месяцы и годы жизни поэта протекли в Михайловском и Тригорском, позднее в Болдине. Вульфовское Берново, Каменка Раевских на Украине, Остафьево, Ярополец, Полотняные Заводы — все эти места не только случайные остановки на пути жизни поэта, но органически связанные с его творчеством этапы или мимолетные вехи творчества. Пушкин созвучен русской усадьбе, русской природе, как созвучны ей позднее Фет и Блок.

Рядом с роскошным Марфином — скромные, но бесконечно очаровательные Вёшки Алмазовых. Здесь еще сохранился деревянный дом во вкусе классицизма — трогательный и наивный пересказ роскошных загородных дворцов Палладио под Виченцей. Только пересказ из третьих или четвертых уст... По образцу какой-нибудь виллы Меледо строили в Ляличах, в Павловске, в Райке свои дворцы Кваренги, Камерон, Львов. В камне, но всего чаще в дереве копировали их уже анонимные в большинстве случаев архитекторы, возводившие и Рождествено на Истре, и погибшее Прохорово Трубецких, и дачу “Голубятню” под Москвой. Эти доморощенные перефразы в свою очередь служили образцами для строителей деревянных помещичьих домов в Костромской, Ярославской, Тульской, Калужской губерниях, домов, поражающих иногда курьезными формами, оправданными, однако, и логически вытекающими из конструкций. Так, вырождаясь и мельчая, но вместе с тем приспосабливаясь к строительному материалу, рассыпались по России побеги большого европейского искусства.

Простая летопись вандализмов — прощальное слово наполовину погибшим усадьбам. Яропольцы разгромлены не сразу, не в годы обостренной борьбы — их уничтожение было плановым и обдуманным, подсказанным и, возможно, даже оправданным “экономикой”. Ведь памятники старинной архитектуры — не только портики, колонны, фронтоны, но также кирпич, белый камень, гвозди и дерево. И случается, увы, слишком часто, что строительная “плоть” нужнее архитектурной “души”. И тогда гибнут памятники искусства. Яропольцы не исключение. Наоборот, они в высшей степени характерны для судеб русской усадьбы вообще и, пожалуй, именно для тех мест, которые, пережив девятый вал разгрома, бесславно и постепенно погибли в мертвой зыби тупого и безнадежного бескультурья.

Однако следует отметить здесь именно те детали, которые составляют отличительные особенности "деревянного классицизма". И они есть. Таковы прежде всего наличники окон, вернее, полочки поддерживаемые простенькими кронштейнами, несомненно, родившимися из практической необходимости отвести от рамы дождевую воду. Затем это колонки галереи и маленьких портиков, украшающих фасады вынесенных вперед флигельков. Это совершенно откровенные столбы, иногда даже чуть искривленные древесные стволы, вверху и внизу обведенные неким подобием базы и капители. Своеобразно также применение рустики — набитые на углах и вдоль стен дощечки продиктованы не чем иным, как желанием замаскировать швы между досками и стык их на углах и, кроме того, уже чисто практически — закрыть щели обшивки. А затем, конечно, своеобразно все красочное решение — сочетание серого дерева и белых оштукатуренных столбов колонн.

Страсть к разрушениям на известной ступени развития есть, в сущности, не что иное, как творчество со знаком минус, так сказать, отрицательная величина творчества. Как во всяком творчестве, в нем наблюдается желание проявить себя, притом с наибольшим эффектом и по линии наименьшего сопротивления. Характерно то, что такое творчество не продиктовано соображениями материального характера. Разрушение ради разрушения соответствует идее “искусства для искусства”. Усилия, известная “работа”, на разрушение затрачиваемая, бывает нередко довольно значительной. Сотни безносых статуй в садах и парках — результат метко пущенного камня или удара, наиболее “эффектно” и просто обезображивающего лицо. Колонный портик ломается обязательно снизу — и тогда как подрезанные рушатся фронтоны и зигзагообразными разрывами падают колонны; совершенно так же любуется этим зрелищем его творец, как посетитель Русского Музея такой же картиной, запечатленной в "Последнем дне Помпеи" Брюллова. С мостов летят в воду решетки и камни, верно, доставляя удовольствие эффектным всплеском потревоженной глади воды. Мосты разбираются в замке свода, и тогда рушатся навстречу друг другу части разомкнутой арки. Старые портреты издавна служат мишенью для выстрелов, так же как фотографии для упражнений булавкой, а зеркала для камней. Стремление к достижению эффекта всеми силами заставляет проявлять здесь известное изобретательство. В Ораниенбаумском дворце красногвардейцы на конях ездили по комнатам, разбивая знаменитый саксонский фарфоровый сервиз, в Зимнем дворце старинную посуду толкли в крошево прикладами ружей, в Лукине выбросили из склепа истлевшие останки баронов Боде. "Отрицательное творчество обросло хищничеством, величайшим обогащением и стремлением рассчитаться с “проклятым прошлым". И в результате слияния этих трех элементов, как в некоем химическом соединении, произошел тот взрыв, от которого запылали дворцы и дома с колоннами, рухнули церкви, загорелись костры с книгами, старинной мебелью.