Избранное

Дни нездоровья были для меня большими днями жизни. В течение их я, должно быть, сильно вырос и почувствовал что-то особенное. С тех дней у меня явилось беспокойное внимание к людям, и, точно мне содрали кожу с сердца, оно стало невыносимо чутким ко всякой обиде и боли, своей и чужой.

И грусть и радость жили в людях рядом, нераздельно почти, заменяя одна другую с неуловимой, непонятной быстротой.

Иногда дед мечтал:

• Помог бы Господь продать домишко этот, хоть с пятьюстами пользы - отслужил бы я молебен Николе Угоднику!

• Так ему, старому дураку, Никола и станет дома продавать,- нет у него, Николы-батюшки, никакого дела лучше-то!

Эхма, что нам про злых вспоминать? Господь и сам их видит; он их видит, а беси любят.

Пусто на земле, одиноко. И сердце тоже пустеет, тихая грусть щекочет его, все желания исчезают, думать - не о чем, хочется закрыть глаза. Ничего не обещает эта унылая пустота, высасывая из сердца всё, что там есть.

По моим наблюдениям, родственники относятся друг к другу хуже чужих: больше чужих зная друг о друге худого и смешного, они злее сплетничают, чаще ссорятся и дерутся.

- Ой, как там хорошо! - вздыхала она. - Здесь - что? Здесь только нищим жить...

Один страх хуже всякого наказания.

Она всегда должна быть красивая, строгая, чисто одетая – лучше всех!

Было приятно, что она ни на кого не похожа, но грустно, что говорит она мало, а если не спрашивать ее, так она и совсем молчит.