Об искусстве

Чрезмерное стремление ошеломлять читателя множественностью эпизодов, мелькающих персонажей и декораций, всевозможных идей и голосов порождает у нас растущее чувство беспомощности перед какой-то взбесившейся, разбушевавшейся библиотекой, где все тома разом выкрикивают свои миллионы слов и где все папки одновременно, в общем неистовстве изрыгают свои гравюры и свои рисунки. "Он слишком начитан", -- хотим мы сказать об авторе, как мы говорим о пьяном: "Он слишком много выпил".

Ошибочно принимать метафору за доказательство, поток многословия за источник истин с большой буквы, а себя за оракула – это недомыслие, присущее нам от рожденья

Мы выдумываем лишь то, что выдумке по душе и что в выдумку просится. Но вымученные создания эрудиции непременно нечисты,

Быть прекрасным, быть необыкновенным можно только для других. Это пожирается другими.

Я отдаюсь восхитительному порыву: читать, жить там, куда увлекают слова. Их явление предначертано. Их звучания взаимосвязаны. Их подвижность уже обус­ловлена предварительным размышлением, по воле кото­рого они должны устремиться в великолепие, в чистоту сочетаний, в отзвучность. Предусмотрены даже мои изумления: они незримо расставлены и участвуют в ритме.

Обнаженные мысли и чувства столь же беспомощны, как обнаженные люди.

Надежда есть только недоверие живого существа к точным предвидениям своего рассудка. Она внушает, что всякое заключение, неблагоприятное для данного существа, должно быть ошибкой его рассудка.

Мы оцениваем собственную мысль в зависимости от того, как ее выражают другие.

Найти — еще полдела. Самое трудное — сделать найденное своим.

Страдать — означает придавать чему-то повышенное значение.

Мы расцениваем нашу собственную мысль больше всего по тому, как она выражена другими.

Я думаю, — и это никому не мешает. Я одинок. Как одиночество удобно! Никакой соблазн меня не тяготит. Здесь у меня такие же мечты, как в каюте парохода, как в кафе Ламбер... Руки какой-нибудь Берты, получи они хотя бы некоторую значимость, могли бы похитить меня, — как боль... Человек, разговаривающий со мной, ничего не доказывая, — враг. Я предпочитаю блеск мельчайшего, но действительного события. Я есмь сущий и видящий себя: видящий себя видящим, и так далее...

Величайшее искусство - это такое искусство, подра­жания которому оправданны, законны, допустимы и ко­торое ими не уничтожается и не обесценивается, - как равно и они им.

Высшей вещью мира и оправданием его бытия была и не могла не быть книга.

Подобно тому, как глаз отвечает "Зелёным" на слишком длительное или чересчур напряжённое утверждение "Красного", так в искусстве стремление к правдивости всегда уравновешивает чрезмерность фантазии. Нет оснований осыпать из-за этого друг друга бранью, ни считать себя в одном случае особо смелым, в другом - бесконечно мудрым...

(о смене стилей в искусстве, esp. в живописи)

Когда он говорил, он никогда не подымал ни руки, ни пальца: он убил в себе марионетку.

Странная идея. Источник множества книг - в том числе всех наихудших. Человек почерпнул все, что делает его человеком, в дефектах своей системы. Несовершенства приспособляе­мости, расстройства и погрешности его адаптации, раз­личные нарушения и воздействия, заставляющие его го­ворить об "иррациональности", - он их освятил, он об­рел в них свои глубины и странный продукт, именуемый "меланхолией"

Сон продолжает любую идею...