Овод

Меня интересует не то, как я умру, а что я успею сделать, пока жив.

Чем выше призвание человека, чем чище его жизнь, тем больше он пригоден к роли отца.

Какое страдание сравнишь с этим: хочешь простить, стремишься простить — и знаешь, что это безнадежно, что простить нельзя, простить не смеешь.

— Значит, рассказывать дальше? — спросил он немного погодя.
— Если… если хотите… Но воспоминания мучительны для вас.
— А вы думаете, я забываю об этом, когда молчу? Тогда еще хуже. Но меня мучают не сами воспоминания. Нет, страшно то, что я потерял тогда всякую власть над собой.

– Ты говоришь, что Христос… – медленно начал Монтанелли.
Но Артур не дал ему докончить:
– Христос сказал: «Потерявший душу свою ради меня сбережет ее».

Но вспомни, в каком ты был состоянии тогда, и не принимай болезненную мечту за высокий призыв господа. Если действительно такова была его воля – ответить тебе, когда смерть посетила твой дом, – смотри, как бы не истолковать ошибочно его слово.

Джемма, конечно, не такая. Она всегда чувствовала, чего не следует касаться, – даже когда мы были еще детьми. Другие не так чутки.

Опиума… или смерти? Нет, котик, мы не имеем права умирать только потому, что это кажется нам наилучшим выходом. Пофыркай, помяучь немножко, а л-лапку отнимать не смей!

В наших поступках мы не должны руководиться тем, любят нас или ненавидят.

Мне казалось, что тут никто не может помочь - ни вы, ни мать. Я хотел получить ответ от самого Бога. Ведь решался вопрос о моей жизни, о моей душе.

Удивительно, каким совершенным оружием может быть кочерга в умелых руках!

Если человек вам не нравится, то все, что он делает, непременно дурно.

Правда и то, что вечное острословие страшно утомительно.

-Потому что вы достойны лучшего.
-Все мы достойны лучшего.

— Услышит ли господь молитву недостойного? Если бы я мог, как ваше преосвященство, принести к престолу его дар святой жизни, душу незапятнанную и не страждущую от тайного позора...
Монтанелли резко отвернулся от него.
— Я могу принести к престолу господню лишь одно, — сказал он: — своё разбитое сердце.

Мы не вправе отдавать все наши помыслы мертвецам.

Полковник, я не могу встать и задушить вас, но зубы у меня довольно крепкие, так что держите своё горло подальше.

Вот что значит девятнадцать лет! Взять молоток и сокрушить им идола кажется таким легким делом. Это легко и теперь, но только я сам попал под молот.

“Он даже слишком хорош для нашего грешного мира, и его следовало бы вежливо препроводить в другой. Я уверен, что он произвёл бы там такую же сенсацию, как и здесь. На небесах, вероятно, н-немало духов, н-никогда ещё не видавших такой диковинки, как честный кардинал, А духи – большие охотники до новинок…”