The Great Gatsby

- Давайте научимся по-настоящему дружить с человеком, пока он жив, - заметил он. - После смерти, я считаю, надо оставить его в покое.

Каждый человек склонен подозревать за собой хотя бы одну фундаментальную добродетель; я, например, считаю себя одним из немногих честных людей, которые мне известны.

Мне тридцать, - ответил я. - Я уже пять лет как вышел из того возраста,  когда можно лгать самому себе и почитать это за честь.

'You can't repeat the past.'
'Can't repeat the past?' he cried incredulously. 'Why of course you can!'

я сам с причудами, но в других этого терпеть не могу

Для столкновения требуются двое.

Джордан Бейкер инстинктивно избегала умных, проницательных людей, и теперь мне стало ясно почему – она чувствовала себя уверенней среди тех, кому попросту в голову не могло прийти, что бывают поступки, не вполне согласующиеся с общепринятыми нормами поведения.

Если тебе вдруг захочется осудить кого-то, вспомни, что не все люди на свете обладают теми преимуществами, которыми обладал ты

Важно быть человеку другом, пока он жив, а не тогда, когда он уже умер. Мертвому это все ни к чему.

В нашей жизни для женщины самое лучшее быть хорошенькой дурочкой.

Важно быть человеку другом, пока он жив, а не тогда, когда он уже умер, - заметил он. - Мертвому это все ни к чему.

Стоило ли что-то свершать, чего-то добиваться, когда гораздо приятнее было рассказывать ей о том, что я собираюсь совершить.

А теперь, похвалившись своей терпимостью, я должен сознаться, что эта терпимость имеет пределы.

Нет смятения более опустошенного, чем смятение неглубокой души.

I'm thirty. I'm five years too old to lie to myself and call it honour.

Гэтсби верил в зеленый огонек, в ослепительно сияющее будущее, что с каждым годом от нас все дальше и дальше. Вот оно вновь ускользнуло, но не беда - завтра ускорим бег, притянем руки чуть дальше... И в одно прекрасное утро..
Так мы и плывем вперед, против течения, а оно неустанно сносит наши утлые челны в прошлое.

Нет смятения более разрушительного, нежели смятение ума, мыслящего незатейливыми штампами…

Я очнулась после наркоза, чувствуя себя всеми брошенной и забытой, и сразу же спросила акушерку: «Мальчик или девочка?» И когда услышала, что девочка, отвернулась и заплакала. А потом говорю: «Ну и пусть. Очень рада, что девочка. Дай только бог, чтобы она выросла дурой, потому что в нашей жизни для женщины самое лучшее быть хорошенькой дурочкой».

Если так, то, наверно, он чувствовал, что старый уютный мир навсегда для него потерян, что он дорогой ценой заплатил за слишком долгую верность единственной мечте. Наверно, подняв глаза, он встречал незнакомое небо, просвечивающее сквозь грозную листву, и, содрогаясь, дивился тому, как нелепо устроена роза и как резок свет солнца на кое-как сотворенной траве. То был новый мир, вещественный, но не реальный, и жалкие призраки, дышащие мечтами, бесцельно скитались в нем.

На мне была также новая клетчатая юбка в складку, ветер раздувал ее, и каждый раз, когда это случалось, красно-бело-синие флаги на фасадах вытягивались торчком и неодобрительно цокали.