Письма к Милене

"..и попробуй только потом сказать, что ты не ангел"

«..сияние Ваших глаз лучами своими подавляет мирскую скорбь. »

«..эта страсть к письмам просто нелепа. Разве не достаточно одного письма, одной весточки? Конечно достаточно, и все же откидываешься на спинку качалки, и пьешь эти письма, и знаешь только, что так бы и пил их не переставая.»

Вероятно, на всем свете не хватит гирь, чтобы перевесить мою жалкую гирьку.

Пойми, Робинзону пришлось наняться на корабль, совершить опасное путешествие, пережить кораблекрушение и много чего еще, а я, случись мне потерять только тебя, уже стал бы Робинзоном. И даже куда большим Робинзоном, чем он. У него еще был остров, и Пятница, и много всего, а в конце концов и корабль, который подобрал его и почти все вновь превратил в грезу, у меня же не осталось бы ничего, даже имени, я бы и его отдал тебе.

Иногда мне кажется, будто на мне висят свинцовые гири, такие тяжелые, что я вот-вот кану в морскую пучину, а тот, кому вздумается схватить меня и тем паче «спасать», оставит эти старания, не от слабости, даже не от безнадежности, а просто от досады.

Ты пишешь, что в следующем месяце, наверное, приедешь в Прагу. А мне чуть ли не хочется попросить: не приезжай. Оставь мне надежду, что, если когда-нибудь я в крайней нужде попрошу тебя приехать, ты приедешь тотчас, но сейчас лучше не приезжай. Ведь тебе придется опять уехать.

Я и письма Ваши еще толком не прочитал, только облетел взглядом, как мошка свечу, и несколько раз опалил себе головенку.

А эти письма - одна только мука, они рождены мукой, и причиняют лишь муку, неизбывную муку, и к чему все это - да оно еще может и усилиться - в эту зиму?

Вы жалуетесь, Милена, что из некоторых моих писем, как их ни верти, ничего не вытрясешь, а ведь это все, если я не ошибаюсь, как раз те самые письма, в которых я был так близок к Вам, так укрощал свою кровь (и Вашу тоже).

Конечно, в письме от вторника тоже есть острый шип, и он вонзается в тело, но ведешь его ты, а чего – конечно, это лишь минутная истина, истина минуты, трепещущей счастьем и болью, – чего бы я не смог от тебя вытерпеть?
Ф.

"Ты постоянно толкуешь о смерти, а сам не умираешь." "И все-таи я умру. Я как раз произношу свою последнюю песнь. У одного эта песнь длиннее, у другого короче. Но разница всегда лишь в несколько слов"
Это верно, но несправедливо посмеиваться над героем, который со смертельной раной лежит на сцене и поет свою арию. Мы лежим и поем годами.

Одинокое несовершенство нужно терпеть, каждое мгновение, несовершенство вдвоём терпеть не нужно.

Никто не поёт так чисто, как те, кто находится в безднах преисподней; то, что мы считаем пением ангелов, - их пение.

"Умереть" можно и в самой жизни.

поехать туда, куда меня гонит "всего лишь" элементарное биение сердца, - нет, так лгать я не могу.

Я очень за чикагский план, при условии, что потребуются и мальчики на побегушках, не умеющих бегать.

На что болтун опять - таки, оправдываясь, говорит: "Ведь болтаешь, только когда немножко радуешься".