Мантисса

Боюсь, нам придется сделать из вас чучело и экспонировать в музее.

Это ещё один из ваших недостатков. Вы никогда ничего не оставляете воображению.

«Ты - разложившийся наемный писака десятого разряда. Недаром "Таймс" в "Литературном приложении" пишет, что ты - оскорбление, брошенное в лицо серьезной английской литературе».

– Майлз, но ведь сейчас именно ты ведешь себя не очень последовательно. Ты же сам только что объяснил, что между автором и текстом не существует абсолютно никакой связи. Так какое значение все это может иметь?
– Но ведь должен же я иметь право по-своему решать, каким образом быть абсолютно не связанным с моим собственным текстом!

У неё хватило наглости возражать против того, чтобы с ней обращались всего лишь как с объектом сексуальных притязаний, так пусть катится.

— Если тебе нужен сюжет, людские характеры, напряженность действия, яркие описания, вся эта до-модернистская чепуха, отправляйся в кино. Или читай комиксы. Не берись за серьезных современных писателей. Вроде меня.

— [...] Просто не знаю, как тебе объяснить. Ты думаешь, в чем суть модернизма? Не говоря уже о постмодернизме? [...] роман есть средство размышления, а не отражения! Ты-то хоть понимаешь, что это значит?

— [...] почему-то решила, что ты должен знать всю порнографическую классику наизусть.

— Продолжайте, продолжайте. Только не надо разговаривать, как толковый словарь.

Я иногда думаю, что было бы гораздо лучше для нас обоих, если бы мы были совсем другими людьми.

Единственное, что остаётся укрытым от чужого внимания, святым и неприкосновенным, — это слово.

Люди обычно не осознают, насколько они зависят от возможности быть узнанными, ведь именно это служит им доказательством их существования.

Ему хотелось бы закрыть глаза, обрести покой и – в покое – снова все забыть, снова слиться с чистой страницей забвения.

Ну разумеется! Имя! Никакого имени. Ничего. Ни прошлого, ни – где, ни – откуда.

Писать о романе представляется гораздо более важным, чем писать сам роман. Сегодня это самый лучший способ отличить настоящего писателя от ненастоящего.

– Разумеется, сама я никакого удовольствия при этом не получаю. Я делаю все это от отчаяния.
– Откуда взялось отчаяние?
Она глядит на него поверх очков:
– Ну, ведь предполагается, что я – женщина двадцатого века, Майлз. Я в отчаянии по определению.

…Она недовольна, что ее тянет к нему физически, – вот вам венец всех доказательств того, как низко пала она с высот истинной божественности, как далека от Декарта и как близка к типичной женщине двадцатого века, с хорошо промытыми мозгами да к тому же весьма среднего уровня.