Воспоминания. В 2 томах. Том 2. Вторая книга

Мне никогда не забыть, наверно, того маленького невзрачного томика карманного формата из родительской библиотеки, как, впрочем, не забыть и всех прочих книг из нее. Молчаливо сдержанные, они столько лет смотрели на меня с книжных полок, наверняка дожидаясь своего прочтения (дежавю, не иначе: теперь уже с моих личных полок смотрят на меня - в точно таком же ожидании - уже мои книги, не родительские. Сто с лишним непрочитанных книг надеются, что до них я когда-нибудь все же доберусь...).

Книжечка стихов Осипа Мандельштама, изданная нашим знаменитым Пермским книжным издательством в начале 90-х, кажется, была в нашем доме всегда, хотя и не привлекала к себе особого внимания (почти как сам поэт. Замечаю не в первый раз: обложки книг часто отражают характер их авторов): строгое, даже аскетичное оформление, да и к стихам в детстве и юности я была почти равнодушна, лишь к концу школы проникнувшись стихами Бродского и Есенина. Для меня он был еще одним автором в длинной, бесконечной череде непрочитанных мною. Я любила листать эту книжечку на досуге - формат как раз для детских ладошек, чего не скажешь о содержании. Я закрываю глаза и отчетливо вижу, будто наяву, все томики из этой поэтической серии, издаваемой в Перми: Пастернак, Заболоцкий, Рубцов, Мандельштам... Они так и стояли у нас в ряд. Монохромные обложки, плотная, чуть желтоватая бумага, мелкий шрифт (или казавшийся таковым из-за моего неидеального с детства зрения), гордость за родной город, издававший такие книги. В те годы действительно издательство радовало своих читателей: Библиотека для юношества, что-то из классики, множество детских книг, полное собрание сочинений Майн Рида...

Вот этот томик (надо будет, кстати, не забыть спросить у родителей при случае о судьбе этой книжечки):

Я листала этот томик на досуге, но и представить себе тогда не могла, что за стихи - эти непонятные тогда мне красивые зарифмованные строчки можно преследовать творца, арестовывать и даже казнить. Я не могла поверить, что можно всю жизнь ждать издания своей книги - без грубой и откровенной цензуры - и не дождаться этого. Мне не было невдомек, что за творчество и талант тоже, оказывается, нужно оправдываться и расплачиваться... Я не знала всего этого тогда, детский мозг, наверное, не удержал бы в себе всей этой информации. Знай я тогда всю правду, возможно, читала бы внимательнее, ведь эти стихи стоили одному хорошему человеку свободы, эти стихи прошли очень долгий - кровавый! - путь, чтобы увидеть однажды свет и читателей...

О книге Надежды Мандельштам узнала почти случайно - начала читать по совету друга. Книга в итоге потеснила мои читательские планы, выстроенные давным-давно. Вот всегда так со мной: стоит услышать мельком где-то о классной книге, как планы летят куда-то не туда. Впрочем, я рада, что книга так стремительно вошла в мою жизнь. В итоге я окунулась в потрясающую историю выживания, историю и срез эпохи, далекой, но по-прежнему пугающей, историю стойкости и повседневного мужества: героизм не только в чрезвычайных ситуациях, он вот здесь - не сломаться, не совершить непоправимого, отчаявшись до предела; историю бесприютного быта гонимых, ссыльных, "зачумленных", а главное, трогательную, нежную, необыкновенно зрелую историю любви, когда жена - самый лучший друг и товарищ, помощник, первый критик, вдохновитель и поклонник твоего творчества.

Во все времена и эпохи бывает что-то плохое, что-то хорошее, что-то забывается, что-то, напротив, хочется сохранить в памяти - для себя и потомков. Данная книга - такой своеобразный хранитель мгновений...

Меня действительно всю книгу поражало мужество супругов, их невероятная выносливость - не только физическая, но и моральная, душевная. Выдержать такое невероятное психологическое давление! Оно ведь чувствуется и сейчас, при чтении книги. Журналы отказываются печатать твои стихи, редакции перестают присылать тексты для переводов, обыски, допросы... Меня восхищало и удивляло одновременно умение находить - вот в этих тяжелейших условиях беспросветного мрака и все ближе подходящего отчаяния - что-то светлое, что-то достойное благодарности - небу и друзьям, не отвернувшимся в самые тяжелые моменты (были те, кто предавал, отступал, исчезал безоглядно из твоей жизни, боясь заразиться этой неудачливостью и опалой. Но были и те, кто оставался рядом до конца, отдавал если не последнее, то около того, видя твою безвыходную ситуацию). Меня восхищала ее удивительная способность рассказывать о страшном, жестоком, драматическом спокойно, без заламывания рук, истерик и проклятий, с чуть философским взглядом на происходящее, не отделяя своих судеб от судеб века и страны, но не жалуясь, а просто констатируя факты. Я не со всем была согласна, мне часто были непонятны какие-то из ее наблюдений и мнений, но это не умаляет силы ее личности.

Я замирала от восторга, читая о ее встречах с литераторами, их вечерах и посиделках, дивилась, конечно же. этой теплой трогательной атмосфере дружбы, в которой нет места соперничеству. Мне было приятно читать про людей, которые не оставили чету в тяжелые годы, сами рискуя навлечь на себя недовольство властей, - вот это точно возвращает веру в людей! Да, эта замечательная книга - еще и о дружбе - той, настоящей, не по принципу "ты мне, я - тебе", а по зову сердца.

Анна Ахматова, Борис Пастернак, Александр Фадеев, Валентин Катаев и многие, многие другие... Целая галерея литпортретов - противоречивых (куда ж без этого, все мы люди, всем нам свойственно ошибаться), но живых, настоящих, объемных. А вообще говоря, всегда любопытно следить за тем, как писатели общаются друг с другом - есть в этом что-то магическое - встреча двух (и более) талантливых творческих единиц. Интересно знать, о чем они общаются и как, вдохновляют, критикуют, помогают... И книга Надежды Мандельштам как раз и подарила мне это наслаждение - побывать заочным свидетелем этих поистине творческих бесед. Даже подумалось при чтении: а возможно ли в наши дни что-то подобное? Не соперничество писателей, а искренняя дружба? Когда готов рискнуть за другого теплым насиженным местечком в уютной редакции... Вопрос мой, конечно, более из риторической области, но пофантазировать-то ведь можно...

Обо всем этом жизненном, составляющем весомую часть жизни любого человека, Надежда Яковлевна пишет вкусно (я сейчас не о ссылках или тюрьмах, я о простом, житейском): о тех же книгах, что читала вместе с мужем и как их обсуждала их вместе с ним, о книгах, что стояли на полках, о рукописях, стихах, что твердила машинально, как заведенная, работая на фабрике, чтобы не забыть, чтобы донести до потомков...

Тяжелые же страницы ссыльных лет и бед меня привлекли в первую очередь описанием их быта. Человек может приспособиться ко всему, а Мандельштамы были не из тех, что сидели сложа руки: бросались за любую возможность, брались за любую подработку (хоть тех и становилось с годами все меньше и меньше), без устали ходили по инстанциям, добиваясь справедливости - не получалось, но рук не опускали. Не проклинали судьбу и обидчиков, говорили о самоубийстве, но в итоге сходились на том, что это не выход, что жизнь стоит того, чтобы ее прожить - достойно и по-человечески чтобы не было стыдно. Прекрасно понимали, что предал и сдал органам кто-то из своих, кому доверились и прочли стихи, но имен не требовали - разве это что-то меняет?

Он пытался убедить ее в том, что живут они, как ни странно, в самой лучшей стране: где еще, в каком уголке земного шара, поэзия обладает такой сокрушительной силой? Где еще убивают за стихи?

Она мечтала о корове, чтобы было чем прокормить себя в тяжелые - ссыльные и безработные - годы.

Он же с небывалым воодушевлением фантазировал о творческом вечере, наивный, смерть уже рассчитала свои планы, общая могила, лагерь...

В сорок лет, по словам современников, выглядел уж дряхлым стариком. В лагере беспокоился не о себе - как там жена...

Образованная, умная, интеллигентная женщина, посвятившая свою жизнь непризнанному поэту. Благодаря ей, ее поддержке и опеке, опоре, он, возможно, чуть дольше задержался на нашей планете. Она часто повторяла, что после случившегося у них не было больше ни страха, ни надежды. Вот только одна надежда у него все же была - Надежда...

Мрачная, тяжелая. неимоверно грустная книга, но все же красивая. Безмерно восхищаюсь я всегда подобными женщинами.

Бывают же такие совпадения - пишу эту рецензию 30 сентября (у нас оно уже наступило) - в день Надежды, Веры, Любви... Всех обладательниц этих красивых имен - с персональным праздником!

И всем читателям рецензии желаю встретить однажды (если еще не встретили) такую же любовь, какая связывала Осипа Эмильевича и Надежду Яковлевну, которой не страшны ни испытания, ни расстояния, ни годы...

Женщины русского Серебряного века - удивительные индивидуальности. Мятежная Цветаева. Надменная Ахматова. Кокетливая Одоевцева. Независимая Берберова. А Надежда Мандельштам? Ее кратко можно описать следующим словом - интеллектуалка.

Надежда Мандельштам имела полное право ненавидеть советскую власть, которая забрала у нее мужа, чтобы сгноить его в вонючем бараке. И все равно жена поэта выгодно отличается от современных профессиональных ненавистников России. В первую очередь, тем, что не приукрашивает жизнь на Западе, о которой давно все поняла.

Современное государство с его формами хозяйства и научного исследования способствует образованию коллективов. Это относится ко всем развитым государствам, а далеко не только тоталитарным, хотя последние умело использовали коллективы для подчинения человека. Они делают это в более откровенной форме, чем государства, сохраняющие демократическую структуру. Сущность же остается одинаковой.

Мандельштам вообще иронична и не дает спуску даже старым друзьям вроде Ахматовой, с которой она сошлась, так как обе хранили запретную память о Мандельштаме. Для Надежды Анна Андреевна на старости лет непростительно поглупела, впав то ли в детство, то ли в раннюю молодость и считая всех мужчин, даже Бродского, влюбленными в нее. Другим известным писателям и поэтам на страницах этой книги досталось не меньше. Агния Барто упомянута вскользь, но читатель запоминает ее неуместное кокетство в приемной Суркова (секретаря Союза писателей). Волошин выставлен круглым дураком и бездарным художником. Георгий Иванов с Одоевцевой - попросту лгуны, причем вторая завралась до такой степени, что на страницах своих воспоминаний сделала Мандельштама голубоглазым. Впрочем, ее "вранье" о Гумилеве и Андрее Белом, считает Мандельштам, намного серьезнее.

Цветаева при первой встрече относится к жене бывшего возлюбленного (у нее был роман с Осипом) пренебрежительно, и женщины так и не подружатся, о чем Надежда, впрочем, жалеет. Набокова она не знает лично, но книги его не любит. Добрым словом она поминает разве что Фриду Вигдорову, возможно потому, что та стенографировала речи судьи на процессе по Бродскому. Даже милейший, казалось бы, Корней Чуковский у Мандельштам все тот же враль и распространитель злостных сплетен о ней и ее муже.

Как ни странно, от столь негативных оценок у меня не осталось впечатления злословия и сведения счетов. Может быть, потому что Надежда Мандельштам была чрезвычайно умной женщиной. Не просто умной по-житейски, а философски подкованной и очень внутренне свободной. Ее взгляды на любовь и секс и сейчас бы многие сочли крамольными. Такой она была - девушкой двадцатых годов, встретившей истинную любовь, испытавшей ужасные страдания и нашедшей свое призвание в увековечивании памяти мужа.

Напоследок - цитата из письма Мандельштаму, написанного в тот момент, когда она не знала, жив ли он. Надежда пишет о своем одиночестве в этом мире и мы понимаем, чего этот мир лишился, потеряв такую любовь.

Теперь я даже на небо не смотрю. Кому показать, если увижу тучу?

Главный собеседник Надежды уже никогда не ответил ей.

Уведи меня в ночь, где течет Енисей И сосна до звезды достает, Потому что не волк я по крови своей И меня только равный убьет.

Я не помню в какой момент я осознала, что стихи Мандельштама отзываются во мне какой-то отстраненной скорбью. Я читала их и хотела плакать, но у меня не получалось. Я чувствовала что из под ног уходит почва. Вспоминала о том, какую тяжелую жизнь жил поэт и как трагично она оборвалась. Увы, не он был первый, не он последний и оценить до конца тот уровень утраты, которую пережило поэтическое сообщество, я не могу.

Но может его жена Надежда. Которая прошла с ним рука об руку, почти до самой последней ноты.

Эта книга один длинный разговор. Мне было неудобно прервать его. И я почти не останавливалась, пока не дошла до конца. Чужим воспоминаниям иногда бывает сложно удерживать внимание читателя, но не здесь. Книга получилась слишком личной, обвиняющей и до конца не отпустившей того, что случилось. Надежда Мандельштам боролась за жизнь мужа. Боролась, но потеряла. И тогда она продолжила борьбу уже за жизнь его творческого наследия. Казалось, что перестань она это делать и на землю повалится пустая оболочка.

Мир 30- х годов прошлого века воспитывал в людях безразличие, недоверие и страх. Но Надежда пытается рассказать о том, что несмотря не на что на их пути встречались люди, которые не утратили веру в лучший мир. Но от этого ей было лишь больнее. Потому что таких людей система тоже потом пережевывала.

Приехали туда, уехали оттуда. Одна квартира, другая квартира. Та же самая нищета. Вперед, к лучшей судьбе, но только шаги на месте, чтобы совсем не замерзнуть. В таких книгах я люблю находить знакомые лица. Стирается Нарбут Катаева и заменяет собой жестоко убитого Нарбута, которого упоминает Надежда. Пьяный Фадеев в лифте, а потом записки из Переделкино о самоубийстве писателя. Пастернак снова меняет личину и у других людей он выглядит иначе. Другой Каверин, другой Катаев, другая Ахматова. И сколько будет воспоминаний, столько будет и версий.

После выхода книги, было много тех, кто узнал в строчках разбитой женщины себя. Обиделись, начали писать свои версии происходящего. Только больше путая и обесценивая. Поэт погиб в 1938 году, а был полностью реабилитирован только в 1987. Надежда до этого момента не дожила. Но она верила, что это все равно случится. Она верила, что человеческие пороки это наживное и в конечном итоге все справятся.

Неизвестно где похоронен О. М. , но благодаря силе и вере его жены стихи поэта остались бессмертны. И как и Надежда, я верю, что однажды «век-волкодав» закончится.