“Жизнь Тургенева” – это относительно недавнее переиздание ЖЗЛ-овской биографии писателя, вышедшей в 1990 году. Год был интересный: из телевизора пугал Невзоров, СССР разваливался, в Ростове поймали Чикатило, советский народ стоял в огромных очередях за гуманитарной продовольственной помощью. А “Молодая гвардия” выпускает книгу о Тургеневе (!) небывалым двухсоттысячным (!!) тиражом – вящее доказательство несоответствия книжного спроса и предложения. Разумеется, читателям было не до классика из школьной программы, да и не до книг вообще, и исследование тургеневеда (есть и такие) Юрия Лебедева устарело уже в типографии. Предпринятая издательством “Центрполиграф” попытка реанимировать книгу спустя шестнадцать лет, пожалуй, не удалась: не только потому, что её традиционно неряшливо оформили, ещё и прицепив претенциозный подзаголовок “всеведущее одиночество гения”, но и вследствие собственно содержания. Трактовки Лебедевым тургеневского творчества идут прямиком из учебников 1980-ых (некоторые из них автор сам и написал) и изрядно пронафталинены старой доброй народнической ахинеей. Да и сам Тургенев, очевидно, за многие годы Лебедеву надоел, и всё это похоже на биографию нелюбимого дядюшки-идеалиста екатерининских времён. Между тем, Тургенев едва ли не самый “вечно актуальный” классик, и оттого неудобный, его всякий раз пытались приглушить и заболтать, добившись в итоге почти повальной на него аллергии детей и юношества. Впрочем, это лишь одна из многих тургеневских неудач.
К Тургеневу приклеилась характеристика “противоречивый”, как и ко многим его литературным современникам. Точнее о нём будет – “надломленный” и, наверно, “ускользающий”. Его травма знакома всем сыновьям властных матерей: Варвара Петровна Тургенева, легендарно жестокая крепостница-мать, вырвала у Ванечки обещание на рассвете, что будет он крепким хозяином, хорошим мужем, достойным отцом – не выполнено было ничего. Любовь к нему страстная, собственническая – пишет сыну в Германию нежные письма, ругает за молчание, дома попрекает за неустроенность, а Тургенев уж настолько примят, что во время пожара теплохода кричит: “Спасайте меня, я единственный сын у матери!”. Лебедев канонический образ матушки-злодейки только подтверждает, а хотелось бы более детального расследования. Варвара Петровна была и хлебосольной хозяйкой, и чуть ли не благотворительницей, а горевали по ней непритворно, так что не всё здесь так уж однозначно (Людмила Сараскина, например, недавно реабилитировала отца Достоевского, на которого тоже много чего наговаривали). Как будто одной матери было мало, Тургенев нашёл ещё и Полину Виардо – какой-то уникальный у них случай пустоцветной любви, когда полноценный, одарённый, гениальный любовник десятилетиями обивается у края платья замужней подруги, выслушивая, что его новый роман не так уж и хорош. Чета Виардо у Лебедева – мещанская буржуазная семейка, не умевшая ценить национального русского гения, - тоже взгляд не слишком взвешенный. Да, когда умирал Иван Сергеевич, одиноким, на своей даче в Буживале, внизу шумели гости, и никому до него не было дела. Но кто будет насильно уважать человека, который сам унижается до преклонения женщине, не рассчитывая на взаимность? – это же душевный мазохизм, право слово.
Вообще, из книги Лебедева Тургенева-человека вызволить непросто, а там, где он пробивается, за него стыдно. Зачем-то морочил голову Марии Николаевне Толстой, сестре Льва, до этого та же история с сестрой Бакунина. У Тургенева любовь – это бледный огонь, и хватает его в лучшем случае на десяток писем. Для него, огромного, красивого, с вьющимися светлыми волосами и пронзительными глазами барина, очередной бесплодный роман лишь эпизод страдания, которое он в себе растит и пестует, лишь доказательство собственной исключительности и метка одиночества. Нежные барышни – для красивых слов, крепостные крестьянки, от которых можно иметь детей, – для дела, и кто теперь скажет, что Тургенев не любил народ? Из жизнеописания автора “Аси” и “Дворянского гнезда” прямо следует невозможность любви идиллической, любви разговорной, любви на скамеечке перед прудом, с чтением стихов и забытыми перчатками. Что же остаётся без этой знаменитой, придуманной Тургеневым любви? А ничего, пустота, и Юрий Лебедев противоречия не видит. Зато тридцать раз придумает, что друг другу говорили Тургенев и его друзья, не ссылаясь ни на какие записи. Это большая проблема исследования: здесь нет полемики, мало голосов со стороны, и главный герой живёт отдельно от других и как бы для себя. Он живёт, чтобы через сто лет про него написали учебник.
Неудача личной жизни Тургенева сравнима лишь с крахом его литературного значения. Один из талантливейших поэтов нашего языка, после которого о природе “руки опускаются писать”, прямой наследник пушкинского стиля и гордость дворянской литературы, он оказался в тени Толстого и Достоевского, и гением его называть не особенно принято. Но именно он впервые указал на главные проблемы развития России – конфликт поколений (“Отцы и дети”), забитость простого народа (“Записки охотника”, “Муму”), реформаторский бег на месте (“Дым”, “Новь”). Не его вина, что старое дворянство выродилось в то, что революция потом смела одним движением; благодарные эмигранты значения Тургенева не отрицали никогда, достаточно назвать лекции Набокова и тургеневскую биографию авторства Бориса Зайцева, напоминающую развёрнутое признание в любви.
А с этой книгой совсем по-другому – напоминаю, Юрий Лебедев написал для нас учебник по тургеневедению, а значит объект уже мёртв, и можно исследовать легендарный тургеневский мозг (рекордного в истории веса, кстати). Можно в сотый раз писать о “лишних людях” и борьбе с крепостным правом, чтобы читатели окончательно решили: Тургенев – исключительный зануда, и романами его нужно мучить детей на уроках литературы. Здесь нет ироничного Тургенева, которому были смешны как религиозные искания Фёдора Михайловича, так и мужицкие повадки Льва Николаевича; который, наконец, мог прокукарекать от скуки во время философского диспута с Бакуниным. Здесь нет Тургенева – увлечённого охотника, знавшего народ в его природной стихии, понимавшего его зверства и его святость. Нет Тургенева-мистика в его последних рассказах на пороге смерти. Нет тихой драмы одинокого человека, а есть метания скучающего помещика. От автора Тургенев и здесь ускользнул. Что ж, будем ждать биографию со свежим взглядом, а без этой как-нибудь обойдёмся.
48 понравилось
