ЖД. Роман в двух томах. Том 1

Никто в России не чувствовал своей ни землю, ни квартиру, ни женщину. Все могло быть отнято в любой момент, и в глубине души никто не удивился бы такому исходу.

– Воленька, – мягко сказал Эверштейн, – ну к чему издеваться? Я вам поведал одну из легенд моего народа. Вам сейчас мало кто расскажет настоящую хазарскую сказку. Не Павича же читать, этого Маркеса недоделанного… Пойдемте, правда.

Из всего этого народа дай Бог пять процентов способны к осмысленной деятельности. Все остальные либо по кругу бродят, либо песни поют, либо с кустами разговаривают. Они пребывают в особенном пространстве. И никак их нельзя вынуть из этого пространства, ты чуешь? Они в нем неуязвимы, вот почему никто и не вытопчет их до конца.

... самое страшное – смотреть на мир глазами брошенного щенка, выгнанного гостя, потерявшегося ребенка; но ведь она всегда знала, что это так. Она вообще всегда все знала, поэтому и удивлялась мало чему. У каждого в душе живет потерявшийся в чужом городе мальчик, потому что никто из нас ни в одном городе не свой.

... места общего пользования (хотя на двери в сортир и так был наклеен писающий мальчик, а на двери в ванную – моющаяся девочка, словно девочки только и моются, а мальчики только и писают).

в русском национальном дискурсе отвечать на слова словами считалось трусостью, а без разговоров давать в морду – доблестью

...они занимали комнату в темно-синем, ветхом деревянном доме, где царил первобытный беспорядок, строго и придирчиво организованный. Таким же хаосом кажутся человеку горы – а ведь Господь, наверное, что-то имел в виду, громоздя их; краем сознания губернатор подумал, что и дикарю часовой механизм покажется хаосом…

... все слушались – но так, как слушается кисель, принимая форму стакана и оставаясь неизменным по сути.

Свобода – не бояться смерти, потому что ты презираешь и ее, и все привходящие обстоятельства, – ответил Громов. – Твой долг больше жизни, больше смерти, больше всего. И ничего с этим нельзя сделать. Ты свободен, потому что ты лучше всех делаешь свое дело, и плевать на то, как делают его другие. Это их проблемы, а лучше всех должен быть ты.

Регулярная армия скучна, как все регулярное. Партизан – прелесть беззаконного и неразрешенного.

Одно дело – завоевать, другое – удерживать. Завоеватель может быть и правым, и неправым; в конце концов, шел, увидел, захватил, в схватке оказался сильней – обычное дело. Стоит тебе, однако, сделаться полноправным угнетателем – и ты уже не воин, а надсмотрщик со всеми вытекающими; именно поэтому всякий нормальный солдат ограничивается победой, а добивать побежденных и распоряжаться ее плодами предоставляет другим.

– Через мой труп! – сказал отец.
Своим трупом он распоряжался широко – укладывал его на пути у всех домашних инициатив: хотела ли мать сменить мебель, телевизор, шторы, просила ли Анька хомяка или крысу – все могло осуществиться только после смерти отца, при его скептическом загробном неодобрении.

Любой обиженный немедленно начинает проповедовать свободу.

Трус боится до опасности, храбрец – после.

Цветы не знают добра и зла, наш прах – лучшая для них почва...

Истина открывается не для того, чтобы прятать ее в столе. Истина поднимает вокруг себя бурю исключительно для того, чтобы дальше разбросать свои семена.

На войне никогда нельзя было действовать по расчету – всегда по наитию.

Любовники в гибнущих Помпеях – красиво, но брачная церемония под пеплом…