Цитаты из книги Пьесы

...Я видел, как вы плакали от восторга, когда кричали бургомистру: «Слава тебе, победитель дракона!» 1-й горожанин. Это верно. Плакал. Но я не притворялся, господин Ланцелот. Ланцелот. Но ведь вы знали, что дракона убил не он. 1-й горожанин. Дома знал… а на параде… (Разводит руками.) Ланцелот. Садовник! Вы учили львиный зев кричать: «Ура президенту!»? Садовник. Учил. Ланцелот. И научили? Садовник. Да. Только, покричав, львиный зев каждый раз показывал мне язык. Я думал, что добуду деньги на новые опыты… но… Ланцелот. Фридрихсен! Бургомистр, рассердившись на вас, посадил вашего единственного сына в подземелье? 2-й горожанин. Да. Мальчик и так все кашляет, а в подземелье сырость! Ланцелот. И вы подарили после того бургомистру трубку с надписью «Твой навеки»? 2-й горожанин. А как еще я мог смягчить его сердце?

Ланцелот. Что мне делать с вами?

ИВАНЕНКОВ. Опять над нами кружится, людоед чертов. ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Почему зенитки молчат? АРХАНГЕЛЬСКАЯ. Чтобы не обнаружить себя. ЛАГУТИН. Ненавижу дураков. АРХАНГЕЛЬСКАЯ. О ком вы изволите говорить? ЛАГУТИН. О нем, о фашисте. Ох, если бы это летала над нами смерть на бледном коне! Страшно это – но красиво! Ох, если бы это чудовище носилось над городом, змеи холоднокровный, дикий, – нет, дурак мальчишка над нами висит аккуратный, застегнутый, подтянутый. Что ты изменишь в ходе войны, если скажем сейчас Ольгу Петровну разорвёшь? О, как это страшно и глупо! Страшно и глупо!

Ах, разве знают в бедном вашем народе, как можно любить друг друга? Страх, усталость, недоверие сгорят в тебе, исчезнут навеки – вот как я буду любить тебя. А ты, засыпая, будешь улыбаться и, просыпаясь, будешь улыбаться и звать меня – вот как ты меня будешь любить. И себя полюбишь тоже. Ты будешь ходить спокойная и гордая. Ты поймешь, что уж раз я тебя такую целую, значит, ты хороша. И деревья в лесу будут ласково разговаривать с нами, и птицы, и звери, потому что настоящие влюбленные все понимают и заодно со всем миром. И все будут рады нам, потому что настоящие влюбленные приносят счастье.

Это очень тяжело – жить в чужой стране. Здесь все это… ну как его… мили… милитаризовано… Все под барабан. Деревья в саду выстроены взводными колоннами. Птицы летают побатальонно. И кроме того, эти ужасные, освященные веками традиции, от которых уже совершенно нельзя жить. За обедом подают котлеты, потом желе из апельсинов, потом суп. Так установлено с девятого века. Цветы в саду пудрят. Кошек бреют, оставляя только бакенбарды и кисточку на хвосте. И все это нельзя нарушить – иначе погибнет государство. Я была бы очень терпелива, если бы Генрих был со мной. Но Генрих пропал, пропал Генрих! Как мне его найти, когда фрейлины ходят за мной строем! Только и жизнь, когда их уводят на учение… Очень трудно было передергать всех бородачей. Поймаешь бородача в коридоре, дернешь – но борода сидит как пришитая, бородач визжит – никакой радости. Говорят, новые ткачи бородатые, а фрейлины как раз маршируют на площади, готовятся к свадебному параду. Ткачи работают здесь. Войти, дернуть? Ах, как страшно! А вдруг и здесь Генриха нет! Вдруг его поймали и по традиции восьмого века под барабан отрубили ему на площади голову! Нет, чувствую я, чувствую – придется мне этого короля зарезать, а это так противно! Пойду к ткачам. Надену перчатки. У меня мозоли на пальцах от всех этих бород.