Отец с наслаждением затянулся, снова закашлялся, а потом… Он достал ту самую книжку карманного формата в синем дерматиновом переплете — Библию. Глаза его вновь азартно заблестели.
— Ты посмотри, Костик, какая интересная штука. Вот ведь… Я раньше никак не мог понять — почему Он это допустил?
— Что? — спросил Кстин.
— Как «что»? Чтобы Его распяли. А?
— Ну… — Кстин не слишком понимал отцовское увлечение и Библией не интересовался. — Не знаю.
— Ведь Он мог творить самые разные штуки: накормить несколькими хлебами и рыбинами целую прорву народу, изгнать из одержимого бесов, исцелить недужных и даже… — отец с трудом поднял дрожащий узловатый палец, — воскресить Лазаря! А?
— Ну, и что?
— Да как что? Ты смотри: Он мог бы вызвать небесную кавалерию, всяких там ангелов и архангелов, и они бы покрошили всех в капусту! Разве не так?
Кстин с грустью посмотрел на отца. На языке у него крутился вопрос: «Так почему же этот всемогущий Бог не исцелит тебя?», но, к счастью, он промолчал.
Отец расценил его молчание по-своему — решил, что у сына просто нет ответа.
— Ну вот! Мог бы — и не сделал! Он ДАЛ себя распять! И как это прикажешь понимать? Самоубийство? Но ведь Он осуждает самоубийство?
Да. Действительно, что-то не сходилось. Было в этом какое-то противоречие. Кстин напряг память и постарался собрать воедино обрывки своих скудных знаний о Священном Писании.
— Нет, это не самоубийство… Это — жертва. Искупление. Он умер на кресте за грехи всего мира…
— И даже за тех папуасов, которые в Него не верят?
— Ну… Наверное, и за них тоже. Он же одинаково всех любит.
На губах отца заиграла нехорошая усмешка, и Кстин испугался, что он сейчас услышит: «Зачем тогда Он создал такую скверную штуку, как рак? И зачем посадил ее в мою грудь?», но батя лишь фыркнул.
— Это конечно… Он всех любит. Только… Это не основная Его работа. Любить должны мы сами — себя и друг друга, а Он… Он дает нам выбор…
Отец замолчал и выпустил струю голубого дыма.
— О чем ты? — Кстин не мог уловить смысл, скрытый в словах отца.
— О чем? Я вот о чем. Он создал человека свободным, понимаешь? Но свобода — это штука такая… Троянский конь. Не всем она нужна. Он постоянно ставит нас перед выбором: на-ка! Решайся! Каким путем ты пойдешь? Один путь легкий, но он ведет в никуда. А другой — сложный, и по нему очень тяжело идти… Все это — перед тобой. Куда ты свернешь? Какую дорожку выберешь? Если выберешь сложный, это потребует всех твоих сил, но… Штука в том, что Он все знает. Он видит, что тебе по плечу, а что — пока рано. Все реально. Все в твоих силах. Ты можешь сделать все, что Он тебе предлагает. — Отец крепко сжал руку сына. — Но если ты все время будешь выбирать легкую дорожку… Он потеряет Веру в тебя. Понимаешь? Он так же верит в нас, как мы в Него. Потому что мы не вши… Мы — люди!
— Так что же? — Кажется, Кстин начал понимать, к чему клонит отец. — Ты хочешь сказать, Он дал себя распять, потому что это был Его выбор?
Отец рассмеялся.
— Мальчик мой… Ты ничего не понял. Нет. Дело не в этом.
— А в чем?
— Он не хотел лишать выбора тех… Других… Которые забивали гвозди Ему в руки. Потому что они тоже были свободны… И еще — для того, чтобы мы помнили вот о чем. Может быть, всякий раз, когда ты выбираешь легкую дорогу, ты тем самым забиваешь гвозди в Христа? А? — голос отца понизился до свистящего шепота, и Кстин ощутил удушающее зловоние — запах недужной разлагающейся плоти, — вырывавшееся из его рта. — Разве это не страшно?