Цитаты из книги Далекое близкое

Я никогда еще не был на большой судоходной реке и в Петербурге, на Неве, ни разу не замечал этих чудищ "бурлаков" (у нас в Чугуеве бурлакой называют холостяка бездомного). Приблизились. О боже, зачем же они такие грязные, оборванные? У одного разорванная штанина по земле волочится и голое колено сверкает, у других локти повылезли, некоторые без шапок; рубахи-то, рубахи! Истлевшие - не узнать розового ситца, висящего на них полосами, и не разобрать даже ни цвета, ни материи, из которой они сделаны. Вот лохмотья! Влегшие в лямку груди обтерлись докрасна, оголились и побурели от загара... Лица угрюмые, иногда только сверкнет тяжелый взгляд из-под пряди сбившихся висячих волос, лица потные блестят, и рубахи насквозь потемнели... Вот контраст с этим чистым ароматным цветником господ! Приблизившись совсем, эта вьючная ватага стала пересекать дорогу спускающимся к пароходу... Невозможно вообразить более живописной и более тенденциозной картины! И что я вижу! Эти промозглые, страшные чудища с какой-то доброй, детской улыбкой смотрят на праздных разряженных бар и любовно оглядывают их самих и их наряды. Вот пересекший лестницу передовой бурлак даже приподнял бечевку своей загорелой черной ручищей, чтобы прелестные сильфиды-барышни могли спорхнуть вниз. - Вот невероятная картина! - кричу я Савицкому. - Никто не поверит! Действительно, своим тяжелым эффектом бурлаки, как темная туча, заслонили веселое солнце; я уже тянулся вслед за ними, пока они не скрылись с глаз. Пароход наш тронулся дальше; мы скоро нагнали барку и видели уже с профиля и нагруженную расшиву и всю бечеву, от мачты до лямок. Какая допотопность! Вся эта сказочная баркарола казалась мне и смешной и даже страшной своими чудовищными возницами. - Какой, однако, это ужас, - говорю я уж прямо. - Люди вместо скота впряжены!

Нo в Мюнxeнe, нecмoтpя нa пpeкpacнyю c внeшнeй cтоpoны Aкaдeмию, я в oднy c нeбoльшим нeдeлю дoшeл дo пoлнoгo oтвpaщeния к иcкyccтвy, дo пoлнoгo oтчaяния. Нe yгoднo ли пpoйтиcь в Кyнcтфepeйн* [Xyдoжecтвeннoe oбщecтвo] или — лyчшe — пo пocтoяннoй выcтaвкe в пpeкpacнoм кaзeннoм пoмeщeнии нa кopoлeвcкoм плaцy, пpoтив Пинaкoтeки... Здecь дaжe выyчившaяcя пocpeдcтвeннocть — бoльшaя peдкocть. Этo цapcтвo paзвязнoй бeздapнocти, aнapxиcтoв в живoпиcи. C лeгкoй pyки фpaнцyзoв-импpeccиoниcтoв, пoтoм дeкaдeнтoв, здecь paзвилacь и paзнyздaлacь чepнь живoпиcи. Ocoбeннo пpишлиcь пo cepдцy нoвыe пpaвилa этoмy лeгиoнy мaзил. Учитьcя — нe нaдo; aнaтoмия — чeпyxa; pиcyнoк — ycтapeлaя кaллигpaфия; дoбивaтьcя, пepeпиcывaть — caмoyничтoжeниe; кoмпoнoвaть, иcкaть — cтapый pyтинный идиoтизм... И пoшли пиcaть... Oднaкo жe для нoвoгo, для изoбpeтeния вo вcякoм poдe нyжнo твopчecтвo, a oнo — бoльшaя peдкocть вceгдa и вeздe; мнoгo мeждy людьми тoлькo низшeй, oбыдeннoй cпocoбнocти. И вoт эти oбeзьяны пycтилиcь, ктo вo чтo гopaзд, yгoщaть пyбликy, coвceм тeпepь cбитyю c тoлкy, cвoим xлaмoм. Рaзyмeeтcя, вce этo cтapo, cквepнo, бeзгpaмoтнo и, глaвнoe, бeздapнo, бeзвкycнo и этoгo мнoгo, мнoгo... Кaк нe oтчaятьcя!..

Однажды Триказов узнал (он служил в Деловом дворе в качестве начальника отдела живописной мастерской и потому хорошо был осведомлен о всех высших новостях по искусству), что через Чугуев будет проезжать сам Айвазов-ский, «известный художник морских видов», и объявил всем чугуевским живописцам о дне и часе его проезда. Желаю-щие, мол, могут видеть его на почтовой станции, когда в его коляске будут перекладывать лошадей. Персанов, Три-казов, два брата Бунаковы и Крайненко с раннего утра дежурили на почтовой станции. Напоказ Айвазовскому они понесли картину — копию с картины Айвазовского, изоб-ражавшую восход солнца за Аюдагом. Эта копия была так дивно исполнена, что Айвазовский долго с восхищением рассматривал ее. Персанову, в знак памяти, Айвазовский подарил кисть и на прощание дружески пожал руки чугуев-ским художникам. Этого во всю жизнь не могли забыть ос-частливленные живописцы: они знали, что Айвазовский имел звание профессора и был в генеральском чине. У Пер-санова на особо почетном месте, в серебряном поставце под стеклянным колпаком, хранилась кисть великого русского мастера; и я видел эту кисть, когда Персанов уже был в Петербурге, куда его свез А. Беклемишев, отец нашего скульптора.

Сколько сказок кружило у нас между живописцами о великих художниках! Центром всех чудес в искусстве был «Брулов» (так звали Брюллова). Про него говорили, что он писал так «раптурно», что живопись его была в то же время выпукла, как скульптура. И все анекдоты и легенды, с незапамятных времен создавшиеся про живописцев, связывали с «Бруловым».

- Степановна, это, верно, вам Илюнька принес обед! - крикнул из-под одной косынки голос Химушки.

-Барыня, белоручка, - кивали бабы в сторону мамень-ки, - узнаешь, небось, как поселянки работают, а то, вишь, все отбояриваются. Что у нее братья в благородные из кантонистов повышли, так уже она и барыня!.. Небось, Середа тебе покажет барство!.. Вишь, и мальчонка — в чем душа держится, босиком ходить, вишь, не привык, а штанишки на одной подтяжке... У самой-то кожа на руках нежная, сейчас до крови стерла, как стала месить глину.

Я знал, что делать: сейчас же справившись, из какой ноздри идет кровь (большей частью она шла из ле-вой), я становился затылком к стене, поднимал правую руку и держал большой железный ключ от погреба на своем заг-ривке, сначала чувствовал, как кровь наполняет мне рот и идет уже ртом вниз; поднявши высоко голову, я ждал, чтобы кровь остановилась, однако она шла все гуще, но уже тише. И когда совсем переставала, я выпрямлялся. Надо было долго не сморкаться, а то сейчас снова пойдет. Часа два приходилось быть осторожным в движениях и не пригибаться к столу.

самым важным в моем искусстве было писание писанок к Пасхе. Я и теперь вспоминаю об этом священнодействии с трепетом. Выбирались утиные или кури-ные яйца размером побольше. Делалось два прокола в свежем яйце — в остром и тупом конце, и сквозь эти маленькие дырочки терпеливым взбалтыванием выпускалась дочиста вся внутренность яйца. После этого яйцо долго чистилось пемзой, особенно куриное; утиные, по своей нежности и тонкости, требовали мало чистки; но вычищенное ку-риное яйцо получало какую-то розовую прозрачность, и краска с тонкой кисточки приятно впитывалась в его сфе-рическую поверхность. На одной стороне рисовалось воскресение Христа, оно обводилось пояском какого-нибудь затейливого орнамента буквами «Х.В.». На другой можно было рисовать или сцену преображения, или цветы - всё, что подходило к великому дню.

А что, еще не умер ваш Илюнька? Жив еще? А сказа-ли еще вчера, что кончается: носик завострился... Алдаким Шавернев вызывается сделать ему гробик, пока мы бы его и обшили позументиком. А можно взглянуть на Илюньку? - спрашивает она и отворяет дверь ко мне.

Мне сделалось так смешно, что я подумал даже показать ей язык, но воздержался.

Кхи-хи-и, да он еще смеется, смотрите. А ведь краше в гробик кладут! И носик востренький, а и беленький тоже, как булка! Ну, что, еще смеешься? Вот умрешь, так не будешь смеяться! Снесем мы тебя далеко и закопаем... А можно с него мерку снять? Ну, протяни ножки, мы тебе хоро-шенький гробик сделаем, красиво обошьем, тебе хорошо будет лежать... А чего тебе бояться умирать? До семи лет младенец - отрастут крылышки и полетишь прямо в рай, грехов у тебя нет, не то что мы, грешные, тут бьемся, коло-тимся. По тебе мы и голосить не будем. И за нас и за своих родителей там будешь богу молиться.

Боже избави делать не по-ихнему: они сейчас же «зало-жат дом на душу» того из семьи, кто им неприятен, и тот помрет. Уж всегда просят их, чтобы закладывали дом на какого-нибудь самого старого деда, которому умереть пора, — тогда уж воля божья. А то ведь бывало так у других: плот-никам не угодят как-нибудь, поссорятся с ними, так они подложат под святой угол колоду карт. Тогда пойдет такая чертовщина, что из своего дома бежать придется: по ночам домовой с нечистой силой такой шум поднимают и таких страхов задают - беда!..

Но я все-таки обратился к Пороховщикову с просьбой разрешить мне прибавить в группу русских музыкантов Мусоргского и Бородина. – Вот еще! Вы всякий мусор будете сметать в эту картину! Мой список имен музыкантов выработан самим Николаем Рубинштейном, и я не смею ни прибавить, ни убавить ни одного имени из списка, данного вам... Одно мне досадно – что он не вписал сюда Чайковского. Ведь мы, вся Москва, обожаем Чайковского. Тут что-то есть... Но что делать? А Бородина я знаю; но ведь это дилетант в музыке: он – профессор химии в Медико-хирургической академии... Нет, уж вы всяким му-сором не засоряйте этой картины!