«— Не дивись, друг, — ответил Федотов. — Надо изломать хорошенько свою неэстетическую натуру, чтобы сделаться художником. Самый плохой абрис можно распестрить красками, но художник должен достигнуть искусства изображать красоту в линиях. Чтобы влезть по-настоящему в искусство, надо много труда, да и времени. Я рисую гипс, для того чтобы рука покорилась мне, как солдат в строю команде, но, боже мой, какая была бы тоска, если бы строй моей картины только повторял картины чужие, изредка меняя обмундирование!..»
Автопортрет. Автор: П. Федотов.
Павел Андреевич Федотов начал рисовать в очень позднем возрасте и поэтому, автор книги, ожидания созревания своего героя, половину произведения посвящает описанию историко-шизофренической реальности, окружающей Федотова, реальности, которая в конце концов проникнет в сознание художника и позволит поместить его в палату номер шесть. Но это будет позднее. А пока Федотов в кадетском корпусе штудирует «Артикул Петра Великого», военные законы, изданные в 1714 году. Его учителем рисования был Каракалпаков, который едва ли не слезно просил Паву не рисовать картин другим соученикам за булки, говоря, что иначе художественный характер класса принимает вид однообразный. Федотов попадает в Финляндский полк, и мы получаем пуд информации о положении в армии тех лет, шизофренических лет, когда считалось, что война портит войска! Солдат учили не воевать, а искусству не опускания глаз вниз, ибо это приравнивалось к лукавству. Словно современные воины радужного флага, солдаты царской России тщательно должны были ухаживать за усами и готовиться к парадам, которые бывали весенними, летними, осенними и зимними. «Воины» обучались красоте поворота и темпистому шагу. Парады снимали на фотопленку, которую затем рассматривали придирчиво в лупу.
«-Посмотри в лупу: у третьего солдата четвертой шеренги кивер криво надет.» Затем была шизофреническая служба на заставе, когда надо было задавать вопросы проезжающим о цели их путешествия. Правда, проезжающих на городском извозчике не надо было беспокоить, а также тех, кто ехал на дачи. Будучи караульным, Федотов начинает в свободное время ходить в классы Академии художеств, просто посмотреть и чему-нибудь поучиться. Параллельно с взрослением Федотова происходит становление Исаакиевского собора, русского храма, который строился иностранцем для веры, которой он не имел и в стране, языка которой он не знал. Для того, чтобы создать видимость «русскости» собору, для работ там пригласили Брюллова. Правда, право называться автором оставили за иностранцем. Федотов же рисует маленькие картины акварелью. Рисует в то время, как идет повсюду шизофренически нереальная реклама картины Брюллова «Последний день Помпеи». Федотов не мог понять общего восторга. Не мог принять и понять того, почему искусство всегда должно изображать гибель. Почему темы потопа, евреев, гибнущих от змей, гибель Рима и, наконец, гибель Пскова так навязываются народу? Брюллов, который проецировался, как русский художник, искал славу за пределами России и сам сравнивал себя со свечой, которую жгут с двух сторон, а посередине держат раскалёнными шипцами. На свет рамп выдвигался Гоголь.Тот, которого впоследствии сделали едва ли не одним из первых борцов с царским режимом, был весьма обласкан последним и его «Ревизора» ставили почти ежедневно. Публика принимала сперва пьесу Гоголя словно неудачный фарс. Особенно это ощущалось в зале театра, когда те люди, с которых брали плату за все сидели наверху, на галерках, а те, кто получал плату – сидели внизу. И партер, и верхние ярусы смеялись в разное время. А в караульной Зимнего дворца солдаты читали статью о предохранении овса от нападения медведей. Солдаты в тесных и театральных костюмах. Настолько тесных, что во время пожара Зимнего дворца, они не могли стать на корточки из-за тесноты лосин. За их геройское горение в огне им была записана шизофреническая благодарность в формулярный список, подтверждающая то, что они «горели в полном порядке». Дали и награды. Но и здесь присутствовала шизофрения – награды давались почти всем, так как жалованья не хватало. Все смеются над марионеточными солдатиками Павла, но мало кто обращает внимание на тот факт, что в армии ружье во времена Николая не было вовсе ружьем. Его специально ослабляли в сочленениях, а винты подпиливались для того, чтобы ружье бряцало, словно музыкальный инструмент. Если смертность в полку превышала установленную норму, то командирам объявляли выговор. Поэтому умерших прятали в ожидании свободных вакансий на смерть. Покровитель искусства, великий князь Михаил Павлович не уютно ощущал себя в этой шизофренической военной реальности, но терпел. Он намекнул Федотову, что готов проспонсировать его работы, но сумму должен был назвать сам Федотов. Он написал картину про освящение знамен в обновленном после пожара Зимнем дворце, и картина эта всех поразила своей точностью. Но он не знал сколько за нее просить денег. Михаил Павлович поставил Федотова перед выбором: либо оставить службу и посвятить себя живописи, получая 27 рублей в месяц, либо посвятить себя военной службе, получая те же самые 27 рублей в месяц плюс квартирные, столовые и наградные. Самая же бедная квартира стоила 5 рублей в месяц. Естественно, что Федотов предпочел остаться на службе и дал письменное подтверждение о том князю. Жизнь Федотова должна была остаться такой же темной, как и внутренности Исаакиевского собора, в котором было только восемь окон и те были затемнены портиками. И все же Федотов в возрасте тридцати лет решается продолжать рисовать картины. Он подал рапорт о том, что остается на военной службе, но сохраняет за собой право на отставку. В то время, как остальные художники, включая Брюллова, занимались копированием иностранных художников, Федотов не признавал копирования и слепого подражания.
Многое в те времена перекликается с шизофренией современности – сейчас, смотря на то, как англосаксы уничтожают славян, современные вояки играют в телевизионный танковый биатлон, а во времена Николая ставились реконструкции Бородинского сражения, которое храбро выигрывалось царем. Правда, некоторые смельчаки замечали, что в процессе реконструкции не было ни ядер, ни пуль, ни Наполеона… Но некоторым смельчакам такие вольности прощались. Также как прощались вольности и Брюллову, которому надо было изобразить на плафоне собора Богоматерь и Иоанна Крестителя вместе со святыми и членами императорской семьи. В 1844 году Федотов подает в отставку, отдав службе 18 лет своей жизни. Он начинает много рисовать, его цель – освободить искусство от заказчика, от необходимости расписывать соборы и делать портреты. Неудивительно, что рисунки его абсолютно не ценились. Даже его слуга обклеил свою конуру набросками своего хозяина. А выход Федотову навязчиво подсказывался будущими олицетворениями русского литературного классицизма – выход был либо в самоубийстве, либо в палате номер шесть! В любом случае, картины Федотова были обречены на «потерю». Также, как и его письма, которых нашли всего лишь 18, и из них 12 черновиков. Значит, письма были тщательно уничтожены! Против Федотова пишутся целые аналитические статьи, в которых плебсу поясняют, что нет для Федотова места в христианском мире, в христианском обществе. К своим собственным картинам, тем немногим, которые были куплены, его не пускают. «К своей картине не придешь: швейцар ногу выставит». Цензура запрещает повторные издания его картин для литографий. Федотов отказывается от брака и возможного счастья. Он не станет улучшать свои обстоятельства женитьбой, как персонаж его картины. «Трудиться ленится – так женится» это сказано не про него! Он ставит на карту счастье, чтобы выиграть искусство. То ли чтобы подразнить публику, то ли для того, чтобы успокоить, Федотов изображает себя на своей картине в виде портрета умершего мужа убитой горем вдовы. Свои картины он прорисовывает с тщательной детализацией, заставляя отличаться материалы, из которых выглядит нарисованная мебель. Но и работая над картинами, и распевая рекламно-пояснительные частушки перед своими картинами, Федотов понимает, что его уже загнали в загон гоголевского направления искусства и ему никуда не деться. Впрочем, это никого не волнует, ведь настоящим страдальцем выставлен Брюллов. «-Брюллов несчастнее вас, хотя он поехал на остров Мадеру отдыхать», как говорил Жемчужников. Федотов не реагирует. Его сердце опечатано искусством. Печать он не снял и тогда, когда его помещали в психушку, а лист о его болезни заполняли простым карандашом, то ли подражая этюдам, то ли для того, чтобы позднее внести нужные изменения. В сумасшедшем доме Федотов умер очень быстро от водянки. А сердце его так и осталось запертым для всех…
19 понравилось
