Это называлось «Напрягайся с Энди Уорхолом», и это не был фестиваль фильмов Уорхола, это был скорее хэппенинг с участием фильмов Уорхола — фильмы проецировались на людей, заснятых в фильмах, пока те танцевали на сцене под музыку. Мы и правда сделали фильм про The Velvet Underground и Нико, и проецировали его на них, пока они выступали на «Синематеке».
Все это мероприятие называлось сначала «Напрягайся», потому что когда Энди Уорхол что-нибудь устраивал, люди сильно напрягались. Энди был полной противоположностью тому, чем в то время являлись романтические авангардисты.
Режиссеры вроде Стэна Брекиджа и Стэна Вандербика были богемными героями авангарда, тогда как Энди не был даже антигероем, он был просто никем. Поэтому они скрипели зубами от того, что Энди признали ядром течения, которое они создавали. Так что где бы мы ни появились, все сразу напрягались.
Все остальные киношники корчились, как от скрипа мела по доске: «О нет, только не Энди Уорхол!»
Билли Нейм

Я считал, что Энди Уорхол и Фабрика в шестидесятые играли роль Зигмунда Фрейда. Энди был Фрейдом. Он был как психоаналитик. Там, на Фабрике был такой большой диван, рядом сидел Энди и молчал, и ты мог предложить ему что угодно, рассказать что угодно, поплакаться ему в жилетку, зная, что он тебя не опустит. Энди был для нас отцом, матерью и братом в одном лице. Вот почему люди рядом с ним так хорошо себя чувствовали — они снимались в фильмах, говорили и делали, что хотели, и при этом были уверены, что их поймут и оценят. В этом и была гениальность Энди. Он восхищался звездами, а чтобы порадовать грустные, отчаявшиеся души, которые пришли к нему на Фабрику, Энди называл их «суперзвездами».
Джонс Микас

о Патти Смит

Я смотрела на нее и неожиданно меня осенило, кем она была, – и вот кем она была для своих друзей, тем же она стала для публики. И она уже не могла стать такой для меня – потому что она была для всех. И я поняла, что такое для нее увидеть кого-то вроде меня, кого-то, кто знал ее раньше, когда шестьдесят человек вокруг нее говорят ей, что, мол, она – самая классная штука со времен изобретения тостера, – она просто не могла меня видеть. И мне ее было очень жаль. Но я все равно не хотела там оставаться.

Пенни Экейд

Мы понимали, что все так и будет, потому что мы достигли потолка. Мы вошли в десятку хитов, мы провели рок-н-ролл в его следующую инкарнацию, наши мечты стали реальностью, и единственное, что нам осталось, — нарубить побольше денег, а самое рок-н-ролльное, что ты можешь сделать, — это отказаться делать на рок-н-ролле деньги, ха-ха-ха! Это был совсем не наш метод: мы не собирались дорастать до живых музыкальных автоматов, и в чем-то мы стали заложниками нашего собственного успеха, потому что стадионы не подходят для того, что мы хотели делать. Я хочу сказать, нельзя выступать на стадионе «Уэмбли» перед десятками тысяч человек и просто колбаситься, импровизируя на какую-нибудь тему двадцать минут.

Мне не нравилась культура хиппи, я считала ее тошнотворной, ханжеской, сентиментальной, культурой с улыбкой дебила. Ричард Хелл пришел и сказал: «Вот какими мы стали, мы пустое поколение. Все кончилось».
Это пробирало. Самым захватывающем было то, что мы двигались навстречу будущему, неизвестному будущему. Мне казалось, что все вокруг новое: не было определений, не было границ, это было просто движение вперед к свету, это было просто будущее, где все новое, нет правил, нет ничего, нет определений. «Кто мы? Мы не знаем».

Местные над нами издевались, при творялись, что останавливаются, а когда мы подбегали к машине, они давили на газ и обдавали нас гравием из-под колес. Нас все это дико достало, и мы решили заночевать на месте.
Мы разложили костер и начали беситься, опьяненные свободой и злостью. Дошли до того, что начали доставать из костра горящие палки и разбрасывать их по полю. Алабама вызывала в нас отвращение. Скоро все вокруг заполыхало, а мы продолжали хохотать, танцевать и тащиться от этой бучи, и тут завыли сирены, словно ниоткуда появились полицейская машина и пожарные…

Думаю, Микки Раскину не нравилось, как они выглядят. Но надо отметить настойчивость этих ребят: Патти и Роберт сидели на бордюре напротив входа к «Максу» и трепались с каждым, кто входил или выходил оттуда. Я просто офигевал, у меня бы на такое нервов не хватило. Если бы меня не приняли в компанию, я бы, наверно, просто исчез. Но так бы себя вести не смог. Поражаюсь выдержке Патти, она сидела там и говорила: «Я хочу попасть внутрь, но меня не пускают. Отлично, буду сидеть у входа». Типично панковское поведение задолго до появления типичного панковского поведения.