Метеоры

Недостаточно, чтобы дерево было маленьким. Нужно еще, чтобы у него был вид древнего, старого. Берут самые слабые зерна наиболее тщедушных растений. Потом у ростка отрезают почти все корни и сажают в узкий сосуд, в котором очень мало земли. Затем постепенно скручивают ствол и ветки в подобие узла. Его подвергают частому укорачиванию веток, прищипыванию, выкручиванию, подрезкам. Ветки, искривленные с помощью нитей и тяжестей, приобретают изогнутый контур. Ему дырявят ствол и вводят в сердцевину растительный яд кротона, что делает деревце более гибким, пригодным к любым вывертываниям. Чтобы придать веткам изломанность, надрезают кору и вводят внутрь каплю золотого сока. (Берут часть ствола бамбука, так чтобы на обоих концах сохранились узлы, потом помещают на год в выгребную яму. Жидкость, образующаяся внутри бамбука, и есть золотой сок.)
Искривленность карликовых деревьев, созданная путем стольких мучений для них, является синонимом глубокой старости. Вот так и даос подвергает себя мучительной гимнастике с единственной целью достичь того, чтобы дарующее жизнь дыхание проникло во все тело, и таким образом обеспечить себе долголетие. Изгибы карликовых деревьев напоминают танцующих. Даос переворачивается назад таким образом, чтобы, находясь в крайне неудобной позе с выгнутой спиной, видеть небо. Танцоры, колдуны, карлики и маги узнаваемы по деформациям, по телесному ущербу, позволяющему им видеть небо. Журавль, вытягивая шею, черепаха, потягиваясь, очищают свое дыхание, увеличивают его действенность и достигают долголетия. И только по этой — и никакой другой — причине узловатый посох старца является символом глубокой старости.
Карликовыми могут стать кипарис, катальпа, можжевельник, каштан, персиковое и сливовые деревья, ива, фикус, баньян, сосна…

В Ло-Яне, одному собирателю камней принадлежал камень к’уай, лежавший в бассейне с чистой водой на белом песке, длиной в три фута и высотой семь дюймов. Обычно камни не проявляют своей глубокой жизни, разве очень скромно и только под взором мудреца. Но в этом жил такой дух, что он самопроизвольно источался всеми его порами. Он дырявил, рыл, размывал, истончал камень. О нем узнали долины, ущелья, пропасти, пики, теснины. Его слышали тысячи ушей, от него щурились и плакали тысячи глаз, о нем кричали тысячи уст. То, что должно было случиться, случилось. Семечко сосны, привлеченное его восприимчивой природой, прилетело и упало на него. И тут же скользнуло в него. Как крот в свои коридоры, как эмбрион в матку, как сперма в вагину. И там оно укоренилось, произросло. Ничего нет сильнее ростка, его сила колоссальна, она вся сконцентрирована в усилии расколоть камень. Через трещину она стала пробиваться, извиваясь изо всех сил, и стала тонкой, кривой и скрученной юной сосной, похожей на танцующего дракона. Камень и сосна принадлежат одной вечной сущности, камень неразрушим, а сосна всегда зелена. Камень обнимал и сжимал сосну, как мать ребенка. Потом между ними установился постоянный обмен. Сильная сосна ломает и дробит камень ради поддержания жизни. Но ее корни, которым три тысячи лет, сами превратились в скалу и растворились в родном камне.

Дзеновский сад то открывается как естественный пейзаж, то замыкает сам себя между стен или раздвижных дверей или окон в стене, откуда открывается редкий вид на уголок заботливо отобранной природы. Нельзя точно определить, как сад сообщается с окружающей природой. Классическое решение воплощается в низкой стене цвета земли, крытой черепицей, идущей в противоположную от галереи созерцания сторону. Она ограничивает сад, не заслоняя его, и позволяет глазу свободно блуждать в лесной листве, не опускаясь до уровня необработанной земли.
Так же, как актер театра Кабуки играет женскую роль ярче, чем актриса, так и воображаемые элементы сада способствуют рождению фудзеи, по сути, более тонких, чем реальные элементы.

Но самый поразительный парадокс дзеновского сада состоит в противопоставлении сухого и влажного. Кажется, ничто не может быть суше, чем слой белого песка, в котором расставлены одна, две или три скалы. А на самом деле ничто не может быть более влажным. Извивы, хитро проведенные на песке стальными граблями с пятнадцатью остриями, — не что иное, как волны, наплывы и складки бесконечного моря. А камни, установленные в узкой аллее, ведущей в сад, напоминают отнюдь не шероховатое русло высохшего потока, но наоборот — стремительные водовороты. Это не откос, выложенный плитками, а сухой водопад, окаменевший и застывший на мгновение. Песочное озеро, каменный поток, сухой водопад, тоненькое подрезанное деревце, чей измученный хребет поддерживают два камня, — все это милостыня, раздаваемая по мудро рассчитанной формуле, все это только полотно, по которому каждый созерцатель вышивает свой собственный пейзаж. Все это — мельница, в которой мелются все минутные настроения, превращаясь в состояние безмятежности. В своей внешней скудости дзеновский сад содержит в полной красочности все времена года, все пейзажи мира, все оттенки души.

Тайфуны, землетрясения… Я не могу не думать о связи между конвульсиями неба и земли и садовым искусством, которое соединяет эти две стихии, согласно своим тонким и скрупулезным формулам. Мудрецы и поэты, не думая о великих стихиях, посвящают себя крохотным частичкам пространства, неба и земли, пытаясь изгнать из своего сознания те замечательные дикие игры стихий, которые существовали еще до появления человека, по крайней мере, до возникновения человеческой истории. В катаклизмах можно увидеть гнев или печаль чудовищных детей, раздраженных равнодушием человека, который отвернулся от них, склонясь над своими крошечными строениями.

Характерная индивидуальность японца вовсе не стерта общими расовыми чертами. Нет и двух, которых мне было бы легко спутать. Впрочем, физически они мне нравились. Я люблю эти мускулистые и гибкие тела, эти кошачьи повадки — преимущество, которое дает низкая талия и короткие ноги для сохранения равновесия, неоценимо; эти глаза, так совершенно очерченные, что всегда кажутся подрисованными, волосы, несравненные по своему качеству и количеству — тяжелые, черные и сияющие каски; эти дети, чьи тела мощно вылеплены, лишены растительности и позолочены. Старики и дети, впрочем, больше наделены чертами своей расы и они красивее, чем взрослые, опошленные западным влиянием.

Побережья 1042 японских островов и склоны 783 224 гор изобилуют бесконечным числом обломков скал и галькой. Там есть красота, разумеется, не такая, как в ваших статуях, вырубленных молотком из камня. Чтобы создать красоту, достаточно ее заметить. Ты увидишь в садах X века избранные камни той эпохи, когда жили гениальные собиратели. Эти камни неподражаемы по своему стилю, уникальны. Конечно, горы и побережья Японии не очень изменились за девять веков. По ним раскиданы те же обломки скал, те же камушки. Но потерян инструмент их собирания — глаз художника. Больше никогда не найдут таких камней, но они остаются в каждом саду, созданном вдохновением. Камни, в них собранные, благодарят глаз, который оставил доказательство своей гениальности, но унес ее секрет.