Обо всех помню и всех люблю…
При совершении подпространственного прыжка по маршруту Земля–Пандора в секторе Q-14 масс-спектрометром глайнера была выявлена гравитационная магнитно-резонансная аномалия неизвестного происхождения. Поскольку обнаруженный объект находился непосредственно на довольно оживлённой грузопассажирской трассе и мог представлять опасность для свободных полётов, глайнер прекратил Д-пространственный прыжок, и экипаж предпринял обследование сектора пространства объёмом порядка 8-9 тысяч кубических мегаметров. В результате поиска был обнаружен довольно старый космический летательный аппарат земного происхождения, ориентировочно второй половины XXI века, предположительно являвшийся орбитальной космической станцией, либо обращавшийся вокруг одной из планет Солнечной системы, или же направлявшийся к таковой и по неизвестным причинам утерянный. Внешняя обшивка станции имеет выраженные следы микрометеоритной коррозии, однако явных следов разрушения не обнаружено. Внутренние помещения признаков присутствия людей не имеют. Однако станция явно предназначалась для людей, потому что в кают-компании была обнаружена библиотека как с микрофильмами, так и просто книги как в электронном виде, так и в традиционном бумажном формате. При осмотре содержимого библиотеки произошёл невероятный случай: один из привлечённых для осмотра станции пассажиров глайнера нашёл на полке книгохранилища станции книгу, автором которой являлась его дальняя кровная родственница по прямой линии. Конечно же книга с моего личного разрешения была отдана на хранение мистеру Шору. Кстати, по прочтении этой книги он рассказал всем желающим довольно занятную историю (файл записи прилагается).
*Дневники. Кто только не вёл дневники! Даже тринадцатилетний и в те годы совсем не склонный ко всякого рода писанию (обычной сочинительской школьной оценкой были трояки, причём, как я понимаю, не в смысле «удовлетворительно», а только лишь «посредственно» да ещё и с натяжками) будущий strannik102 сподвигнулся завести заветную тетрадь и некоторое время записывал в неё события дня и какие-то типа «мысли», однако по прошествии пары недель, перечитав записанное, ужаснулся, ибо понял, что и мысли мелкие, да и события незначительные, и дневник тут же отправился на растопку кухонной плиты (да-да, дело было в доме с печным отоплением и плита на кухне не топилась разве что в самый разгар лета).
Чтение дневников может представлять особое удовольствие. Причём иногда даже лучше, если автор не озадачивается допечатной подготовкой (а порой даже зачисткой) дневников-ежедневников и отдаёт их на суд читателей такими, какие они были в первозданном виде. Обычно такими бывают дневники разных походов и экспедиций — хоть научных, хоть спортивных — с великим удовольствием читал гобийские дневники Ивана Антоновича Ефремова Иван Ефремов - Собрание сочинений в 6 томах. Том второй и с чуть меньшим удовольствием, но не меньшим интересом Юлия Кривулина - Полевые сезоны и просто жизнь. 1946-1963 . Но всё же чаще дневники перед публикацией некоторым образом литературно обрабатывают и приглаживают: с особым интересом читал и перечитывал военные дневники Константина Симонова — было любопытно видеть, как вполне реальные события и происшествия спустя время легли в основу тех или иных симоновских произведений — газетных очерков, стихотворений, пьес, повестей и романов. А кроме того, в такого рода дневнике, безусловно, отражается как сама фактология описываемых дней, недель и месяцев, так и личность хозяина дневника. И потому дневники однозначно являются документами эпохи. Правда, нужно учесть, что каждый отдельный дневник вне всяких сомнений представляет собой труд сугубо индивидуальный, а потому документ этот является весьма субъективным и предвзятым. Однако взятые в совокупности дневники людей определённого периода точно уже будут документальными свидетельствами эпохи — количество перейдёт в качество.
Прочитанная автобиографическая книга дневником не является. Хотя конечно же, в основе её лежат какие-то и дневниковые записи, и заметки. А также прямые и непосредственные воспоминания и размышления самой героини, рассказы близких и знакомых, ну и какие-то материальные свидетельства того времени — семейные фотографии, копии документов. Кстати будет сказать, что такого рода залитературенные автобиографические книги тоже довольно широко распространены и в целом пользуются популярностью читателей — возьмите хоть книги Олег Басилашвили - Неужели это я?! Господи... и Георгий Данелия - Безбилетный пассажир: "байки" кинорежиссера и Георгий Данелия - Тостуемый пьет до дна , которые читаются взахлёб и дунком. Ну и особый массив представляют литературно обработанные и изданные записи некоторых популярных блогеров — чтение Алеся Казанцева - Режиссер сказал: одевайся теплее, тут холодно доставило много весёлых минут и радостных эмоций.
Однако наша книга описывает совсем не такие весёлые и радостные времена, какие мы ощущаем у Алеси Казанцевой (хотя времена всегда и весёлые и радостные, но одновременно и грустные и печальные — просто индивидуальное их восприятие у разных людей сугубо своё, и разные люди об одном и том же могут рассказать с совершенно диаметральными интонациями и выражениями лиц). Ибо всё детство и юность нашей героини пришлось на довольно сложный период существования нашего государства и жизни обыкновенных людей: в воспоминаниях мы читаем в основном о событиях конца 20-х, проходимся вдоль 30-х и заканчиваем 1944 годом, и только частично касаемся более ранних времён, когда Женя-Евгения рассказывает о молодости своей мамы.
И опять небольшое, но значимое для меня и для моего восприятия книги отступление. Евгения Шор родилась в 1926 году, а мой отец родился в марте 1927 — они были почти ровесниками с несущественной разницей в несколько месяцев. Однако Евгения родилась в семье московских евреев-интеллигентов — и то и другое обстоятельство постоянно подчёркиваются самим автором воспоминаний и имеют порой определяющее значение. А отец родился в Одесской области в небольшом населённом пункте в совсем небогатой крестьянской семье смешанного молдаванско-украинского состава. И потому у меня при чтении постоянно возникала ситуация сравнивания и образов жизни, и прочих обстоятельств. Без зависти или осуждения, без какого-то иного отношения к разным деталям быта, но фоном постоянно было вот это — «а между тем отец в это время ел мамалыгу и бегал босиком», ну и прочие мысли и ощущения. Ну и сразу скажу, что на оценку книги эти мысли и ощущения никак не повлияли — каждый живёт свою судьбу.
Дальше вроде как напрашивается какой-то пересказ каких-то вполне конкретных обстоятельств жизни героев воспоминаний Евгении Шор, однако мне совсем не хочется лишать будущих вероятных читателей этой книги удовольствия всё узнать от самого автора. Но вот какие-то отдельные моменты нельзя не упомянуть. Например, наличие прислуги в семье. Или ежегодные выезды на съёмные дачи. Или приглашаемые индивидуальные учителя. Или питание посредством закупа продуктов в московском гастрономе №1, т. е. в Елисеевском магазине. Ну, и какие-то другие приметы времени и обстоятельств жизни московской интеллигенции того времени. Насколько иначе жила вся остальная Россия и её национальные окраины. Не в осуждение и не в зависть, а просто для понимания особости и особенности описываемого.
В список заслуг автора непременно нужно занести, что она максимально объективна в своих субъективных мыслях и размышлениях, и даже там, где другой/другая не преминули бы порезвиться на теме репрессий, арестов, принудительной массовой коллективизации, раскулачивания и прочих остроугольных и трагических моментов и периодов жизни страны и людей, Евгения Шор пишет только о том, что видела или слышала сама, не раскручивая маховик догадок и не прибегая к драматизации. И от этого рассказываемые эпизоды, наоборот, приобретают и нужную остроту, и трагизм, и передают атмосферу общего опасения, а то и страха перед возможными арестами и осуждениями — тут нормальный читатель и сам всё понимает и сопоставляет с другими документальными свидетельствами этого «того» времени.
Но всё-таки это в бОльшей части именно личные, открытые и откровенные порой до едва ли не интимного воспоминания о своём собственном детстве и юности, о школе и об отношениях с ровесниками, о своей семье и о судьбах близких и родных; отдельной большой частью дневника является повествование о маме, рано умершей от неизлечимой болезни (и тут при чтении этих упоминаний об онкологии, постоянно преследующей женщин этого семейства, конечно же возникли параллельки и со своими собственными взаимоотношениями с этой неприятной штукой, по латыни именуемой cancer). А затем происходит взросление девочки и превращение её в юную девушку со всеми девическими особенностями анатомического и физиологического свойства, и с нюансами психологии и сферы общения и интересов — всё это подаётся автором весьма деликатно и практически целомудренно, отчего читается легко и просто, без двусмысленностей и маслянистостей во взглядах и в интонациях.
А потом пришла война. Причём Женя-Евгения не формирует для своих воспоминаний о военном времени отдельный раздел книги, все они укладываются в часть третью «После мамы» — вот вам сразу и признак значимости мамы для Евгении, и отношение к своей жизни в годы войны. Опять же, автор не пытается лукавить перед собой и перед читателем и не выставляет себя в лучшем свете, а честно и откровенно пишет о том, как боялась и избегала трудового фронта, как распродавала вещи и библиотеку просто для того, чтобы не только выжить (а ведь она по-сути осталась полной сиротой), но ещё и как-то жить, как искала варианты где-то перехватить пустенького супчика или просто горсть кислой капусты, как в течение семи лет начиная с осени 1941 года была голодной — ГО-ЛОД-НОЙ! И потому и подворовывала хлеб у своих же, и совершала ещё какие-то мелкие не слишком лицеприятные поступки, однако не сваливаясь совсем уже в большие грехи. И вот эта рывками и периодами учёба то тут то там (порой просто потому, что где-то давали маленький паёчек или кормили обедом), и карточки, по которым давали совсем не то, что на них было обозначено, и страшнейшая спекуляция и дороговизна…
А ведь была ещё и просто жизнь, жизнь молодой 17-18-летней девушки из интеллигентной семьи. И отношения с книгами и с прочитанным занимают в воспоминаниях довольно значимое место. И особенно выделяется рассказ о периоде кумирства, когда едва ли не все московские молодые барышни были влюблены в Собинова и составляли целую свиту, со своими особенными связями и поступками, с преследованиями друг друга и с прочими лепыми и нелепыми делишками — но вот обо всём этом лучше расскажет сама Женя — Евгения Шор.
Книга обрывается совсем неожиданно и резко, настолько, что кажется, что автор просто вдруг исчезла. Однако заключающие книгу фотографии разных лет постепенно доводят нас до снимка 2004 года и мы облегчённо вздыхаем — Евгения прожила большую жизнь, и с ней было всё в порядке и в послекнижные годы — настолько в порядке, насколько в порядке была жизнь каждого жителя нашей страны и всех нас вместе.
Очень интересная книга. И удовольственная — в читательском смысле удовольственная. Тем более, что в литературном отношении с книгой тоже всё в порядке — простой, не перемудрёный незамысловатый язык доступен для восприятия и понимания любому и каждому читателю. Любого возраста начиная лет этак с шестнадцати.
*Поскольку обнаруженный космический объект искусственного происхождения не представляет собой исторической или научной ценности, для выведения космической станции из опасной для полётов зоны ей было придано ускорение в направлении, перпендикулярном стандартному грузопассажирскому маршруту, и установлен гиперпространственный маяк, чтобы исключить возможный несчастный случай с космическими кораблями, двигающимися в свободном режиме. Все значимые объекты культурного предназначения со станции были изъяты и помещены в трюмы глайнера. На этом инцидент считаем исчерпанным и продолжаем движение по указанному маршруту.
Фотодокумент прилагается
45 понравилось
