Колокол. Дикая роза

А может быть, дело в том, думала она иногда с обидой, что другим хотелось кого-то винить, а ей нет, вот она и оказалась вместилищем для их обвинений.

Он работает, чтобы не думать, а ему как раз не мешало бы кое о чем подумать.

Сам он не вносил никакой доли, он был зрителем. Впрочем, зрителем он был всегда, подумал он с печальным удовлетворением, знаменовавшим возвращение интереса к жизни.

Смерть Стива потрясла его. До этого он вообще не задумывался над тем, что люди не вечны.

Господь всегда может направить нас, коли мы того пожелаем, на высший и лучший путь, а научиться любить мы можем, только любя. Помните: все наши неудачи в конечном счете неудачи в любви. Несовершенную любовь не порицать и отвергать должно, но совершенной делать. Путь этот всегда вперед и никогда назад.

Отходя от простого понимания заповедей, человек может полностью предаться духовной драме ради драмы как таковой.

Мерзавец такого масштаба — в этом даже есть что-то возвышенное.

Насколько я понимаю, тебе не хочется одного – быть хоть чуточку замешанным в деле, на котором ты сам же надеешься выиграть

Так много из того, что было в прошлом, уходит без следа. А некоторые куски остаются жить, прорастают в памяти, как здоровые семена. Может быть, для других людей, далеких ей и ненужных, какие нибудь из её забытых поступков тоже оказались такими семенами.

В человеческих привязанностях есть что-то до странности не подвластное времени.

Она не знает себя. Это невозможно, не нужно, может быть, даже предосудительно. Истинное сострадание в том, чтобы не знать, а мы и к себе должны быть сострадательны. Впереди её ждут дела — одно за другим, одно за другим — и постепенное возвращение к прежней простоте. Она никогда не узнает, и для неё это — единственный способ выжить.

06.11.2008, четверг

Поступок должно совершать пусть не такой высокий, зато соответствующий твоим силам и возможностям, а не превышающий их и потому невыполнимый.

Он полагал, что любить можно либо мужчин, либо женщин и, коли уж у кого обнаружились, на его несчастье, гомосексуальные пристрастия, нормальная жизнь ему навсегда заказана. Мысль эта наполнила его потаенным страхом. Майкл просил его не преувеличивать значения того, что произошло, но ведь то, что произошло, произошло с ним и продолжает происходить, и управлять этим он может в той же малой степени, что и процессом пищеварения.

Это кем же надо быть, чтобы считаться чуть ли не священником и запросто целовать мальчиков?

Он был так счастлив, что едва не умер, впадая в тот сон юности, когда физическое здоровье, радость и полнейшая беззаботность повергают сознание в сладкое забытье, которое тем пленительно, что пробуждение от него не менее сладостно, и душа изнемогает, пресытившись восторгом.

Грешники все на одно лицо, грех вообще скудоумен, его сторониться надо, а не размышлять о нем.

В его долговязой фигурке была еще неуклюжая мальчишеская застенчивость, а во всем его облике — нечто столь чистое, свежее, что напрочь отметало мысль о малейшей неопрятности.

Он еще не осознал, не ощутил себя юношей. От него исходили токи нерастраченных сил и надежд.

Ему и в голову не приходило, что религиозные убеждения могут вступить в конфликт с его сексуальными наклонностями. Более того, каким-то непостижимым образом они питались одним, глубоко сокрытым источником, и, смутно догадываясь об этом, он намеренно закрывал на это глаза.

Ведь мало осталось занятий — разве что учительствовать или ухаживать за детьми и больными, — в которые можно вкладывать душу.