Александр Дюма. Девки, лоретки и куртизанки. Ги де Мопассан. Турецкий дом "Лепесток розы". Луи Арагон. Le cjon d'Irene

Что бы я ни думал об ограниченности эротического опыта, о неизбежном и однообразном повторении элементарного акта, который с успехом можно было бы заменить любым другим примитивным действием, я испытываю самое глубокое уважение к тем, кому эта ограниченность кажется самой свободой. Они являются подлинными хозяевами физического мира, превосходными интерпретаторами метафизического смысла классических произведений, в которых для меня, рядового зрителя, находят источник всей существующей морали. Пусть тот, у кого во время блуда никогда не возникала мысль о смерти, опровергнет меня. Все, что несчастным личностям, вроде меня, представляется безнадежно жалким, имеет для других, и я это прекрасно осознаю, чудесную метафорическую ценность, подобную той, которую для меня имеют лишь слова. Можно даже сказать, что слова облегчают мне мои страдания. Возможно, я просто не восприимчив к этой необычной и непостижимой поэзии. И я ее постигаю. В этом причина бесцветности моих ощущений, и хуже того — моей жизни. Эротизм, это слово часто навевало на меня самые безотрадные мысли. Может быть, я кажусь гордецом. Неважно. В тот период, о котором я рассказываю, я подолгу в одиночестве просиживал в своей комнате, глядя на унылые обои в цветочек и размышляя об эротизме и его значимости для меня. Эротическое влечение — это худшее из зеркал. То, как отражается в нем твоя сущность, заставляет содрогнуться. Уж лучше бы я действительно был каким-нибудь самым обычным маньяком, как бы мне этого хотелось. Это желание красноречиво свидетельствует о моем глубоком стремлении к истине. Я не особенно люблю думать о сексуальных похождениях, в то же время мне трудно поверить, что все мои приключения уже в прошлом. Газеты периодически преподносят нам всевозможные достаточно обрывочные сообщения то о самых обычных преступлениях на почве ревности, то о поразительных эксцессах и неподражаемых отклонениях, которые погружают меня в бездны сожаления и мечты. Тут-то я и могу оценить свои возможности и отнюдь не испытываю чувства гордости собой. Во мне нет ничего сверхъестественного, этот факт всегда вызывал у меня жгучее сожаление. Волшебство наслаждения, может быть, является самым необычным из всех, если учесть все то чудесно материальное, что оно содержит. И какое прекрасное завершение: сперма, подобная снегам на вершинах.

Что касается имён, то лоретки берут их из календаря, не надеясь отыскать в словаре. Отсутствие данного пособия часто вынуждает лоретку делать орфографические ошибки в собственном имени. Один из моих друзей получил, - на следующий день после знакомства на балу в Опере - письмо, отправленное дамой в домино, которая заигрывала с ним всю ночь напролёт с замечательным остроумием. Это письмо было подписано Sophie, но только в имени, которым завершалось послание, не было ни одной буквы из тех, что должны были его составлять. За неимением календаря-спасителя, милая и неглупая авторша послания подписалась Caufy.
*
Некий математик, поражённый этим вечным движением так же, как и мы, высчитал, переходя от известного к неизвестному, что среднее количество танцев и галопов, которые может протанцевать одна лоретка на протяжении двух месяцев карнавала, должно достигать 1222. То есть на 1440 часов, составляющих два месяца, приходится, если считать, что каждый галоп или контрданс продолжается полчаса, приблизительно 611 часов, потраченных, как говорит Гаварни, на то, чтобы доставить неудовольствие правительству. Каким же образом маленькое тело, такое слабое, такое кокетливое, такое хрупкое на вид, может выдержать нагрузку 611 часов из 1440, не считая нагрузок, предшествующих балам и следующих за ними? Вот задача, которую ни один математик не сможет решить.

А. Дюма, "Девки, лоретки и куртизанки" 1843