Храбрые сердца однополчан

И однажды подползает ко мне разморенный солнцем купальщик — не подходит, а именно подползает, вяло шевеля руками, как ластами. Уставился на меня: сначала чуть прикрытое плавками бедро осмотрел, потом глянул в лицо.

— Вы, случайно, не Третьяк?

— Случайно да, — отвечаю. — А откуда вам стало известие?

— По шраму узнал, — ответил он, тыча в бедро своей мягкой рукой. — В сорок четвертом году в медсанбате мы с доктором Каменской ассистировали полковнику Подгорбунскому, который вас оперировал. Рана, доложу я вам, уникальная.

Южное солнце, пляжное приволье да еще вот такая неожиданная встреча располагали порассуждать, пофилософствовать.

— Не знаю, насколько это достоверно, — заговорил я первым, — но слышал, что будто бы Пирогову принадлежит следующее изречение: «Хорошего хирурга узнают по тем операциям, которых он не делает».

— То есть по тем операциям, от которых хирург нашел возможность воздержаться?

— Именно так.

После минутной выдержки он ответил мне в тон:

— Времена меняются, и крылатые изречения совершенствуются, как и научные формулы. Не знаю, насколько это важно и значимо, но хорошего военного хирурга узнают по рубцам операций, которые он искусно выполнил, — по почерку узнают.

Много лет прошло. Рана нет-нет да и откроется, осколки выходят и по сей день...

В одном из корпусов нашей армии — 19-м Сибирском добровольческом — служили сплошь сибиряки. Корпус получал пополнение из сибирских городов и сел, кованное на сибирских заводах оружие и конечно же подарки от земляков. Одарить Сибирь умела фронтовиков щедро, размашисто, как издавна повелось на этой обильной земле, растившей богатырей. Под праздник прислали, значит, земляки на полевую почту своего родного 19-го Сибирского корпуса... несколько вагонов сибирских пельменей. Ну, воины-сибиряки поделились, конечно, с другими соединениями, тем более что в их составе тоже немало было сибиряков. Привезли с десяток мешков пельменей и в наш полк. Хорошо вылепленные, замороженные, звенящие, как отборные орешки, необыкновенно вкусные! Я приказал раздать их солдатам как доппаек. Время еще холодное, в вещевых мешках пельмешки прекрасно сохраняются, к тому же всегда у солдата под рукой будут. Сварить несколько пельмешек в котелке ведь не составляет труда.

Каких только не было встреч в первый день освобождения! В числе других горожан к командованию дивизии обратился старый русский священник, жалуясь со слезами на глазах, что гитлеровцы превратили церковь в скотобойню, потом завалили ее разным хламом, и под ним теперь похоронена вся церковная утварь, представляющая большую ценность для всех прихожан. Вместе с ним пришли пожилые люди, старики и женщины, они тоже плакали и просили помочь спасти церковное имущество. Что было делать? Помогли мы добрым людям и в этом: направили саперов, откопали утварь. Само здание церкви было изрядно повреждено, и священник с прихожанами временно заняли один из уцелевших домов.

Поблагодарив нас, группа почтенных жителей во главе со священником попросила нескольких офицеров, в том числе и меня, «уважить», зайти к ним во время богослужения. Отказать — значит горько обидеть. А кроме того, никогда мы не видели этих обрядов, и велик ли грех, если ради любопытства заглянуть, посмотреть со стороны?

В церкви, как нам показалось, происходило не богослужение, а, скорее, патриотический митинг. Были тут старые и молодые, набожные и неверующие. Священник в своей проповеди призывал суровую божью кару на головы врагов-супостатов, желал доблестному советскому воинству правой победы.

Люди всячески выражали свое одобрение его словам. В церкви держался оживленный многоголосый гул. Не особо внимательно прислушиваясь к проповеди, я думал о патриотизме людей, в котором едины своими помыслами и стар и млад.

Побывав на переднем крае, журналисты познакомились с нашими воинами, убедились в неисчерпаемой силе их боевого духа. Не осталось незамеченным и то, что на вооружении в наших частях появилось немало новой боевой техники, в том числе противотанковые орудия и огнеметы. Иностранцы уже были довольно наслышаны о грозной силе маленьких, тонкостволых сорокапяток, противостоящих вражеским танковым атакам, об устрашающем действии на гитлеровских солдат наших огнеметов. Журналисты старались по возможности приблизиться к позициям боевой техники, посмотреть и даже пощупать. Вроде бы мимоходом они интересовались, где такое оружие производится. Недоверчиво кивали головами, когда им называли адреса наших оружейных кузниц: Урал, Сибирь... Видать, думали, что столь совершенная боевая техника может быть поставлена лишь из-за границы.

Не утерпели, спросили об этом нескольких солдат, оттеснив их от офицеров.

Огнеметчик, которого они «взяли в тиски» своими вопросами, представился:

— Рядовой Чугунов... Николай Семенович.

Болдуин с переводчиком заговорили с солдатом тихо, со стороны даже не расслышать, а он отвечал им в полный голос:

— Огнеметы наши, уральские! Своими руками их недавно делал.

Переводчик снисходительно рассмеялся и, тыкая пальцем в огнемет, спросил:

— Это есть оружие самодельное?

— Да не самодельное! Чего мелешь-то? — возмущенно возразил Чугунов. — Я говорю: своими руками делал их на заводе. А заводище у нас... поди, и у вас такого нету! Я всего месяц как с Урала. Работал слесарем-сборщиком на заводе, нынче вот служу-воюю в тутошней энской части. Ясно?

Солдат говорил запальчиво, сверля иностранцев колючим взглядом.

— Да-да, ясно! Мы очень хорошо вас понимаем... — поспешил заверить переводчик.

Когда они отошли на несколько шагов, Чугунов проговорил сквозь зубы:

— Хрен вы нас понимаете!

В том же духе высказались и другие солдаты.