Полубрат

... и я вдруг задумался над тем, что теперь представляется мне вещью абсолютно естественной, как снег или дождь, а тогда впервые проклюнулось во мне предощущение, как подозрение, что нет в этом мире ничего идеального, все всегда с изъяном, в счастье, радости, красоте непременно или таится подвох, или чего-то для безупречной полноты не хватает, а всеобъемлюща одна лишь бесполезная мысль о невозможности совершенства.

И я подумал, подливая себе спиртного и заливая зенки: бесследно мы не уходим. Вспененный форватер тянется за нами и никогда не разглаживается полностью, это прореха на времени, которую мы сперва старательно протираем, а потом оставляем в память о себе.

Сволочи тоже хорошо пишут.

— Я не хочу никого этому подвергать. — Подвергать чему? — шепчет мать. — Детству, мама.

Видимо, воспоминания - как марки, они не соответствуют первоначальной стоимости, а медленно, но верно растут в цене в твоей личной коллекции, которую ты страхуешь дороже, чем своих детей. Ты не можешь держать в собрании все, всю жизнь, ты должен выбирать, что-то приходится выкидывать, что-то отдавать на обмен.

В основном мы не знаем ничего, наши знания в сравнении со всем тем, о чём мы не имеем понятия, ничтожны, как муравей против Эвереста или капля против всего Мёртвого моря, поэтому ту малость, которую мы знаем, надо помнить и не забывать ни в коем случае и включать в неё то, что нам только кажется, что мы знаем.

"Важно не то, что ты видишь. Важно то, что ты думаешь, когда видишь".

Забодай вас всех лягушка!

Это как всякая большая любовь. Получив немного, ты хочешь больше. Обретя больше, ты живешь мечтой об обладании всем. Но и тогда не успокаиваешься, проверяешь, до конца ли отдано тебе все. В любви нет серединки на половинку. Или все, или ничего.

— Скоро места не хватит, — сказал я. — Кому не хватит? — Мертвым. — Фред передернул плечами. — Одному найдется, — ответил он, закурил и прибавил шаг.

Я продержался ужин, но еще десяти не было, улегся в кровать, хотя в сон не клонило, и я ненавидел этот зыбкий промежуток времени, переход ко сну, когда человек тупо лежит, а время прирастает расширениями, скобками и тире вводных предложений, надувается, точно голубой шарик, пока не лопается, порождая апатичный треск в голове да искры в глазах, словно перегоревшая лампочка, схрумканная темнотой.

Война молчалива. А мир громогласен.

О, разве упомнишь все благие намерения, обернувшиеся несчастьями, все поступки, приведшие к прямо противоположному результату: утешение, отозвавшееся болью, награду тяжелее, чем наказание, молитву, прозвучавшую, как проклятье?

Так бывает, когда глохнешь. Слышишь только мысли, мечты и биение сердец.

Все истории должны начинаться с молчания.

От его молчания пустели улицы и города.

Мне думалось, что быть счастливым тоже вполнe сносно, это уж не так сложно, хотя непривычно, радость — разлапистый букет, руки изматывает.

... но это был первый раз, а что может сравниться с первым разом? Ничто. Все остальное лишь повторы, вариации, плагиат. Все, что потом, уже продолжение. Тень. А первый раз - это подлинность. Первый раз настоящий по-настоящему. Тебя исподволь затягивает прямо внутрь, вдруг оказывается, что это фрагмент твоей жизни, ты кладешь палец на это мгновение и чувствуешь, как время бьется, и одновременно понимаешь, что оно утекает, пульсирующее мгновение растекается в зыбком фарватере биения.

Он смотрит на ветер. Ветер всегда разный. Он как широкая река, протекающая через его Вселенную.

За все удовольствия человек расплачивается страхом, смех есть голос темноты.