Из главы "Ностальгия американских писателей [19 в.] по первородству".
И в «The House of the Seven Gables» (1850) ["Дом о семи фронтонах" роман Н. Готорна] один из персонажей, Холгрейв, восклицает: «Неужели мы никогда не освободимся от этого прошлого? Оно давит настоящее как труп гиганта!» Он сожалеет о том, что «мы читаем книги
мертвых людей, смеемся их шуткам и плачем слезами мертвых!» Устами своего глашатая Холгрейва,
автор сожалеет о том, что публичные здания — «наши соборы, правительственные дворцы, суды,
городские отели и церкви» — построены «из такого прочного материала как камень и кирпич. Было бы
гораздо лучше, если бы они превращались в руины каждые двадцать лет и тем самым побуждали
людей подвергать испытанию и реформировать институты, которые эти здания символизируют».
То же гневное отречение от исторического мы находит у Торо. Все ассоциирующиеся с прошлым
предметы, ценности и символы должны быть преданы огню. «Я представляю себе сегодняшнюю
Англию,— пишет Торо,— в виде старого господина, путешествующего с большим количеством
багажа, со всем хламом, накопившимся в течение долгой жизни и который у него не хватает смелости
сжечь. Льюис показывает, насколько устойчив образ американского Адама и до
какой степени глубока вера в то, что Америка дает человечеству уникальный шанс начать историю с
нуля.
Ностальгия по первородству продолжала существовать в скрытой форме у многих писателей этого
времени. Торо дает великолепные примеры, иллюстрирующие смысл «первородной райской жизни
Адама». Он смотрит на своей утреннее купание в озере как на «религиозное упражнение и как на одну
из самых прекрасных вещей, которые я делаю». Для него это ритуал возрождения.
Любовь к детям у Торо также носит на себе печать «райской жизни»: «Каждый ребенок заново
начинает мир», — писал он, может быть, до конца не осознавая глубину сделанного им открытия.
Подобное стремление к «первородному», к первоначальному отражает «архаический» тип менталитета,
сопротивляющийся истории и возносящий сакральность жизни и тела.
Уитмен, называющий себя «слагателем райских песен», говорит о том, что аромат его тела более
тонок, чем молитва», что его голова есть нечто «большее, чем все церкви, библии и верования». Льюис с полным основание усматривает «райский нарциссизм» в экстатических заявлениях
следующего рода, «если я и испытываю к чему-то большее почтение, чем ко всему иному, то это
поверхность моего тела», или «я полон божественного как внутри, так и вовне и я делаю себя
священным, чего бы я не касался».
Ваша оценка
