Чилийский ноктюрн

Действие повестей "Далекая звезда" и "Чилийский ноктюрн" связано с кровавой историей Чили, с диктатурой Пиночета. Но рассмотрена эта история через безобидную вроде бы, умозрительную жизнь чилийских интеллектуалов, поэтов, литкритиков.
"Далекая звезда" очень интересна, но я хочу сказать о "Ноктюрне".

Это история чилийского священника, он же литературный критик и поэт. Он начитан, наивен, он до самой старости избегает соблазна и смотрит раскрытыми глазами на мир, разочаровыываясь в нем как бы удивленно, и не потому, что сам склонен к разочарованию.

Старший коллега священника рассказывает ему легенду о недостроенном Холме героев в Германии, где советские войска нашли лишь умершего от голода строителя. Тут текст несется почти без отрывов (не говоря уж о том, что без абзацев и точек).

Еще одно место в начале, диалог молодого священника и старого критика, тревожит и предсказывает плохие новости. Они говорят о тенях на стене, о жизни малоизвестных римских пап. Такой интеллектуальный разговор старшего и младшего, и они не могут друг друга понять. Это и ужасно, потому что кому еще понимать друг друга, как редким чилийским интеллектуалам. Разговор мучителен, как попытка свести два магнита вместе не той стороной.

Герой встречается с самим злом. Волей случае ему поручают прочитать курс лекций о коммунизме для хунты - Пиночета и его ближайшего окружения. Понятно, почему ему так не ясен вывод из его поступка, согласия. Хорошо это или плохо - говорить о стихах с диктатором?
Хорошо или плохо выпускать поэмы? Собираться на литературные вечера? В стране комендантский час, но у Марии можно до утра болтать с друзьями. Один из немногих таких домов. Хозяин-американец вечно в отъезде, хозяйка - красотка и посредственная писательница - рада гостям.
А потом кто-то из захмелевших гостей сворачивает не туда в поисках "ватера" и находит прикованного к железной кровати человека со следами побоев.
Американца позже будут судить, хозяйка потеряется в запустении. "Проблемы с этикой - бывали. Проблемы с эстетикой - никогда. Сегодня у власти в стране социалист, а мы живем, как и раньше". И все также стоит пустой холм героев и пропавший сокол сидит на дереве Иуды.

Государственные деятели мира... А есть ли среди них ваши личные враги. Мне, как ни забавно звучит, досадил хуже горькой редьки генерал Аугусто Пиночет. Из-за этого Пиночета одно время совершенно нельзя было рассуждать о политике. Только попытаешься высказаться, мол, ребята, давайте как-нибудь дружно, благими намерениями вымощена дорога сами знаете куда, массовые расстрелы не панацея, как тебе отвечают, невинно хлопая глазенками: Но как же, а Пиночет?! Разумеется, он кого-то там чик-чик, но ведь это крикливые студентики-псевдолеваки, разве их можно жалеть?
Когда такие прогрессивные реформы?
И транснационализация капиталов?
И чилийское экономическое чудо?
И так им и надо, коммунякам?
В общем, спора не получалось, а получалось, что с прежде милым и приятным собеседником уже разговаривать не хотелось. Хотелось встать и уйти на свежий воздух, чтобы трихины из сна Раскольникова на тебя не перескочили.

Пока расхлёбывали наши прогрессивные реформы, доблестного генерала хвалили меньше и осторожнее, а совсем недавно поднялась новая волна пиночетофилии. Ах, молодчаги военные, навели такой славный порядочек, спасли страну, а убили всего 3000 коммунистов.
Всего 3000.
Всего.
Всего.
Нет, это, может, я такая непонятливая? Может быть, рассуждения незабвенных Карамазовых о слезинке ребёнка устарели и заплесневели. А ведь тут не слезинка, - три тысячи человек. Дело не в цифрах (спорных), не в исторической правде: знаем-знаем, кто и как пишет историческую правду, не в том, было или не было пресловутое чилийское чудо.
Всего три тысячи, а? Формулировочка-то?
Сколько вложено в каждого из нас не то что от рождения - задолго до рождения: труд родителей, семьи, акушерок и врачей, учителей, мудрые книги - и дурацкие, кровавые закаты - и розовые рассветы, страшные сказки и сказки угомонные, ровные стежки рукодельницы, сочиняющие плюшевого мишутку, и узлы, которые затягивает на кетгуте хирург, отпечаток любого, кто остановился переброситься несколькими словами - или не остановился, кто встретился - или не встретился. А тут представьте: входит, печатая шаг, этакий тараканище с усищами, главнокомандующий без буквы Л, прыщ злокачественный, и заявляет: вы знаете, я тут собрался навести порядок и всеобщее счастье. Вот вашему - и вашему - и вашему мальчику, и вашим девочкам-двойняшкам не повезло, их придётся к стенке. А после этого акта справедливости мы все станем счастливы. Образованные, культурные, порядочные рукоплещут - почему бы не рукоплескать расстрелу, если расстрел для блага нации?

Весёлая студенческая компания празднует, флиртует, читает стихи, выпивает и закусывает. В полночь один из поэтов снимет маску.
Стареющий диктатор призыает к себе священника - не для покаяния, а для того, чтобы изучать марксизм, с которым столько боролся.

Мы ещё увидим Прыща на скамье подсудимых, что облегчения не принесёт. Дряхлый, трухлявый хрыч высовывает черепашью шейку из мундирного панциря. Он в маразме. Ни единого из своих преступлений он не помнит. Кто сказал "историческая справедливость восстановлена"? Сейчас цитату приведу, как делается историческая справедливость:

Фридрих Перлз. Фридрих Саломон Перлз. Я подумала, с ума схожу, нашли нациста. Если его зовут Фриц, это же не означает, что он фриц! Великий психолог действительно бежал из Германии, но от нацистов, в тридцать третьем. И если дурная башка переводчик способен одним росчерком пера превратить жертву фашизма в обратное, что напишут в учебниках про Злокачественного Прыща?
И как с этим быть, если не справиться и не смириться? Боланьо, опытный политзаключённый, даст нам ответ:

Довольно сбивчивый текст, который посвящен политической ситуации в Чили, во время правления Пиночета. Сюжетная линия оказалась несколько набившей оскомину - все та же ранимая интеллигенция и грозный тиран, который рубит народ как капусту.

Молодой поэт Альберто Руис-Тагле, который во времена террора всплывает под именем Карлос Видер, для меня это просто хитрый приспособленец, даже больше сьюшный персонаж, по которому сохнут самые красивые дамы, и сам он не беден, привлекателен, плюс ко всему, довольно жесток - использует террор ради каких-то возвышенных и абстрактных целей, типа создания новой чилийской поэзии.

Рассказчик в этой книге наоборот человек бедный и не такой удачливый, который проходит все испытания суровой политикой, в виде заключения, он не так быстро анализирует ситуацию и не обладает определенным хладнокровием.

И в целом, вся небольшая книга о том, что не каждый поэт прекрасен и чист помыслами. Автор, как бы приводит две фигуры из интеллигенции, которые довольно по-разному использовали эту ситуацию и проявили себя в сложное время.

Слог автора для меня слишком прост, как и сюжетная линия, поэтому для меня эта книга на один раз - прочесть и забыть.

Иногда мне кажется, что аннотации к книгам пишут какие-то посторонние люди, которые максимум что-то где-то слышали о биографии автора. Имя Роберто Боланьо автоматически настраивает на определённый лад - жертва и критик режима Пиночета. Но вот ведь незадача. Несмотря на то, что сам генерал появляется на страницах "Чилийского ноктюрна" (и выглядит довольно умным, интеллигентным и ничуть не демоническим персонажем), диктатуре посвящено чуть меньше половины романа и уж точно она не является главной сюжетной линией. Мы следим за жизнью молодого (а потом не очень) падре и литератора, который навещает друзей в провинции, путешествует по Европе, спорит на окололитературные темы и вращается в таком классическом богемном кружке людей искусства, выдуманных и настоящих. И кажется, что диктатура - это просто очередной этап, поворот сюжета. В центре внимания всё равно остаётся он, молодой падре, настолько безликий и лишённый индивидуальности, что я даже не запомнила его имени.

Текст на удивление вязкий, очень латиноамериканский - со всеми этими бесконечными предложениями, в которых порой начинаешь плутать, с перескакиванием с одной темы на другую, наконец, с единственным абзацем на более чем сто страниц (!). И я никак не могу разобраться, насколько это стиль латиноамериканской литературы в целом и насколько всё-таки подражание, вольное или невольное, Маркесу?.. Увы, теперь все романы о диктаторах я буду сравнивать с недосягаемой высотой культовой "Осени патриарха". Там - мощь идеи, гениальное исполнение, живой, настоящий образ и аллегория в одном лице. Здесь - тоска, невнятица и поиски смысла. Поиски смысла не героями в окружающей их действительности, что было бы уместно, а читателями в окружающем их скоплении букв. И это приводит в уныние.

Такая далекая и такая загадочная страна - Чили. Как мало мы о ней знаем, но имя Пиночета, наверное, слышали все, хоть бы и краем уха. Поэтому так интересно почитать свидетельства самих чилийцев, живших в то время.

В книге представлено два рассказа чилийца Роберто Боланьо. Во многом они похожи, но и очень различны.
"Далекая звезда" - это автобиографическая повесть, из которой мы узнаем о том, как жилось интеллектуалам и поэтам в то нелегкое время в Чили - время политических преследований, пыток, убийств. Центральный персонаж - неуловимый и таинственный поэт, который рисует прекрасные стихи в небе над Сантьяго, с одной стороны, и совершает зверские убийства поэтов-диссидентов с другой.

"Чилийский ноктюрн" представляет собой повесть-исповедь старого священника. Она очень интересно построена - предложения сливаются одно с другим, текст не разделен на абзацы и создается полное ощущение несвязанного старческого рассказа, который в своих воспоминаниях перескакивает с одного события на другое, вспоминая свою юность, прошедшую во время правления военной хунты в Чили. Среди действующих лиц повести нам встречается и Неруда, и Пиночет, и другие генералы Хунты. Во всей стране действует комендантский час, а молодая и бездарная писательница приглашает известных людей страны на свои вечеринки, в то время как в подвале ее дома пытают диссидентов.

Мне кажется, история глазами свидетелей-писателей - это важно. Это надо и стоит знать, но книга будет интересна, как мне кажется, довольно-таки узкой группе читателей-любителей истории, любителей Латинской Америки, в общем, интересующимся.

Ноктюрн - католическая служба, исполнявшаяся ночью, теперь - музыкальное произведение, написанное для исполнения ночью на открытом воздухе.
Ночью собирались студенты и самоучки в литературном клубе при медфаке обсудить стихи - свои и других поэтов.
Ночью, во время комендантского часа, проводила Мария Каналес свои званые вечера в особняке, где основной публикой были литераторы.
Ночью же пропадали несостоявшиеся поэты, многие из которых спустя годы были найдены в братских могилах - изувеченные.
Ночью же под ногами литераторов, в подвале под гостиной, погибали от пыток люди, возможно, те же поэты из предыдущей повести.
Поэты, конечно, были опасными врагами: они сочиняли стихи, иногда - редко - даже публиковали их, беседовали о политике. Странно не говорить о политике в годы, когда вся страна бурлит: военный переворот, (само)убийство президента, чистки. Чистят, конечно, от коммунизма, поэтому даже малый ребенок на руках у няни арауканки знает, что такое коммунизм.
Следующий режим чистит от тех, кто чистил от коммунизма - и Видер получил то, что получили двойняшки и многие другие, хотя и в облегченном варианте.
Литераторы - те, кто говорит о состоянии страны, поскольку литература живет дольше газетных заметок и памяти людской. Боланьо, вспоминая гейзер, которым была его страна несколько десяткой лет назад, немного отстраняется от происходящего, наблюдая глазами поседевшего юнца-падре ("Чилийский ноктюрн") и глазами участника литературного кружка ("Далекая звезда"). Он не замалчивает о событиях, он показывает, что можно не видеть драмы, происходящей на расстоянии вытянутой руки, а увидев, обойти ее. Герои-литераторы, живущие в большинстве своем внутри своего лирического мирка, ходят по миру как пьяные, включая лампочки в темном коридоре реальности - и внезапно налетают на ужас, который есть жизнь. Одномоментно протрезвев, они тихо уходят, гася за собой свет - удаляя литературу из жизни общества - и молчат.

Книга Боланьо очень латиноамериканская, хотя и без магического реализма: жизнь делает такие повороты, что даже выдумывать ничего не приходится.

Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков: итак будьте мудры, как змии, и просты, как голуби.

Евангелие от Матфея

Вопреки моим ожиданиям, Чили времен правления Сальвадора Альенде не уделено почти никакого внимания. Боланьо в одном даже, кажется, предложении излагает события вроде: «Были выборы, выиграл Альенде, реформировал то-то, а потом пришел Пиночет и Альенде не стало». Трагедия по авторскому замыслу разворачивается после, а военный переворот 11 сентября 1973 года – перевалочный пункт; для главного героя, для всего Чили – «дерева Иуды».

...А я с триумфом читал «Ноктюрн» Хосе Асунсьона Сильвы, делающий честь колумбийской литературе и вызвавший гром аплодисментов даже со стороны итальянского экипажа, – они плохо понимали по-испански, но смогли оценить музыкальность слога прорицателя, вообще-то плохо кончившего...

В начале книги перед нами – молодой священник, страстно увлеченный литературой, пишущий стихи и критические статьи; способный, но столь робкий, что так и хочется звать его – «мальчик», так и хочется вслед за ним отмахнуться в смущении от матери, назвавшей сына впервые, по принятии сана, - «падре». Повествование разворачивается по принципу воспоминаний, потому встречаются «перескакивания» с одного временного периода на другой, а предложения – на удивление длинные.

Но что мне особенно понравилось в романе – так это множество символических деталей: легендарный певец нового Чили Пабло Неруда в числе действующих лиц, встречу с которым с таким трогательным трепетом описывает главный герой; Неруда, ушедший в мир иной немногим позже Альенде; соколы, содержащиеся при европейских церквах, уничтожающие голубей, птиц Божиих, о чем узнает мой «мальчик», будучи в европейской командировке…

И сам он, голубок, окажется в некотором роде в лапах стервятников: падре наймут члены Хунты для обучения их основам марксизма – и падре согласится. После он, трепетавший перед Нерудой, будет допытываться у старшего товарища, тоже приятеля Пабло, не являлся ли этот его поступок предательством, не переступил ли он через что-то важное, что-то главное. После он, значительно повзрослевший, будет смотреть на Чили и чилийцев с их комендантским часом, на «дерево Иуды» и его жухлые листочки…

Поддерживавший Альенде, пострадавший и сам от режима Пиночета, Роберто Боланьо написал очень красивую и притом ненавязчивую книгу о совести, ответственности, сердечной чистоте. Читайте, слушайте старых добрых «Inti-Illimani» и будьте просты, как голуби.

Классическая латиноамериканская проза эпохи "маркесизма" - как по форме, так и по содержанию.

Во-первых, в тексте нет вообще никакой структуры. Роман представляет из себя один гигантский абзац длиной в 100 с лишним страниц.

Во-вторых, "Чилийский ноктюрн" ожидаемо изобилует резкими смысловыми скачками из стороны в сторону с постоянной сменой тем прямо на ходу и бесконечными "маркесовскими" предложениями (вроде того, что вы только что прочитали, а то и подлиннее). Правда, о сюжете Боланьо все-таки не забывает, какая-то четкая последовательность событий есть. И это радует, а то в Латинской Америке сейчас полно любителей подражать Маркесу формой, забывая, что за ней все-таки должно хоть что-то стоять.

Главным героем романа является молодой католический священник Себастьян, страстно увлекающийся литературой. В принципе, именно она является для него основным занятием. Большую часть романа Себастьян занимается написанием стихов и критических отзывов, тогда как о сане ему приходится вспоминать разве что в экстренных случаях: например, корабль попал в шторм и напуганные люди просят падре отслужить молебен.

Интеллектуалов в Чили мало, поэтому наш герой довольно быстро заводит знакомства с самыми топовыми представителями местной культуры, среди которых, понятное дело, особняком стоит Пабло Неруда. Описываются застолья с бесконечными разговорами о литературе, поездка падре в Европу, какие-то размышления о жизни, мимолетная депрессия и прочие повседневные дела.

А потом случается Пиночет. От которого сильно пострадал Боланьо, но который на страницах "Ноктюрна" предстает едва ли не положительным персонажем. Во всяком случае, повествование построено так, что симпатий генерал вызывает больше, чем его предшественники. Естественно, это тонкая игра, заставляющая нас еще раз задуматься о сущности зла и о том, в какой приятной оболочке оно может находиться. Нельзя ни на секунду забывать, что этот обворожительный военный и интеллектуал - виновник тысяч кровавых казней и один из строителей жесточайшей диктатуры.

Почему же Пиночета никто не остановил? Почему все молчали о кровавых казнях? Из-за общей малограмотности чилийского народа, как пишут историки? Вряд ли - историей о подвале Боланьо наносит этой теории мощнейший эстетический удар, показав, насколько плевать интеллектуалам всех мастей на народные страдания при условии, что сами они прикормлены властью и могут спокойно заниматься тем, чем хотят. Да еще и пользуясь привилегиями, недоступными простому населению. Как тут не забыть о том, что ты "совесть нации" и "голос свободы"?

Именно последняя четверть романа выводит его на мировой уровень. Если рассуждения Боланьо о загадочой душе чилийского народа, которыми наполнены первые 75% книги, вряд ли заинтересуют кого-то за пределами Латинской Америки, то вот мысли о сущности пиночетовской диктатуры, происхождении зла, ответственности интеллектуалов являются актуальными для любой страны и эпохи. И особенно для нашей.

4/5

Складывается впечатление, что «Далекая звезда» состоит из нескольких разрозненных фрагментов. Какие-то части автор прописывает чрезвычайно подробно, и в эти моменты он чрезвычайно многословен и витиеват. В то же время другие фрагменты текста он обозначает весьма схематически. Также ему свойственно упоминать о неких многозначительных вещах, за которыми, как выясняется впоследствии, ничего не стоит — ну, то есть он не дает потом читателю никаких разгадок.

Литературная манера Боланьо включает в себя много мелких деталей, много имен, много сюжетных развилок — этим словно имитируется необработанный поток жизненных разговоров и житейских перипетий. Однако эмоциональное воздействие подобного литературного стиля на читателя крайне низкое, по моему мнению.

Что я имею в виду?
Порой чисто умозрительно отдаешь себе отчет, что некое описываемое автором событие довольно трогательное. Но из-за низкого качества авторской реализации с имитацией реальных где-то прослушанных историй, означающих обычный сбивчивый пересказ в стиле разговорной речи, все эти события практически не оставляют в душе читателя никакого следа, потому что автор не дает даже намека на то, как именно это должно быть истолковано.
Вот еще пояснение: некоторые писатели вполне в состоянии написать душераздирающий текст про нечто незначительное — например, про расстройство героя по весьма ничтожному поводу, в то время как Боланьо пишет о жутких человеческих трагедиях в такой манере, что читатель ровным счетом ничего не испытывает — ни горечи, ни сострадания.

Одна из основных тем романа «Далекая звезда» — как менялись судьбы интеллигенции в Чили после прихода к власти Пиночета, а точнее, каким именно способом интеллектуал должен проявить себя в такие сложные переломные для страны моменты.

Судьба литератора Сото в сравнении с судьбой Штайна очень показательна в том плане, так как на его примере автор показывает: при всем своем желании интеллектуал не может избежать столкновения с демоном войны в неспокойное время.

Поэтому, в общем, можно отнести это в актив Боланьо, сделав вывод, что именно эта линия “интеллектуал и война” в книге решена вполне внятным образом.

Но, помимо линий судеб нескольких героев, в центре романа стоит образ Карлоса Видера — «ангела смерти».

Казалось бы, этот герой – воплощенное зло, и однажды автор устами одного из героев даже называет его “дьяволом” — он пишет, что «Толстушке удалось невероятное, ведь она проникла в помыслы дьявола и при этом осталась живой».

Герои говорят о Карлосе Видере как о преступнике, но при всем при этом автор описывает его не как отталкивающего персонажа, а придает этому образу нечто загадочное и чуть ни не романтичное...

Легенда о Видере обрастает все новыми гипотезами, причем тут начинается то, что я назвала бы стебом. Например, в чьем-то больном воображении Видер уже якобы представлен как автор стратегической военной игры, что не получает как никаких подтверждений, так и никаких опровержений.

Боланьо всегда с удовольствием описывает атмосферу литературных кружков, в число которых он сам входил в молодости.

Но, казалось бы, столь важный вопрос о том, был ли Видер настоящим поэтом или ловким шарлатаном, присвоившим себе чьи-то чужие стихи, теряет всякое значение потому, что вся жизнь и, конечно же, задачи литературы необратимо изменились после военного переворота в Чили.