Третий иерусалимский дневник

Задумано в самом начале,
чтоб мы веселились не часто:
душа наша - орган печали,
а радости в ней - для контраста.

Всегда напоминал мне циферблат,
что слишком вызывающе и зря
я так живу со временем не в лад:
оно идет, а я лежу, куря.

С утра суется в мысли дребедень
о жизни, озаренной невезением,
с утра мы друг на друга - я и день
взираем со взаимным омерзением.

Чтобы вынести личность мою,
нужно больше, чем просто терпение,
ибо я даже в хоре пою
исключительно личное пение.

Зачем вам, мадам, так сурово
страдать на диете ученой?
Не будет худая корова
смотреться газелью точеной.

Нет, я в делах не тугодум,
весьма проста моя замашка:
я поступаю наобум,
а после мыслю, где промашка.

Мне гомон, гогот и галдеж –
уже докучное соседство,
поскольку это молодежь
или впадающие в детство.

Умным быть легко, скажу я снова
к сведению новых поколений,
глупость надо делать - это слово
дико для моей отпетой лени.

Слишком я люблю друзей моих,
чтобы слишком часто видеть их.

Врут обо мне в порыве злобы,
что все со смехом гнусно хаю,
а я, бля, трагик чистой пробы,
я плачу, бля, и воздыхаю.