Я пришел дать вам волю

Поганая ведь такая жизнь! Чего её беречь,суку, если в она то и дело раньше смерти от страха обмирает? Чего уж так жалко бросать? С бабой спать сладко? Жрать,что ли,любишь? Чего так вцепился-то? Не было тебя...И не будет. А народился- и давай трястись: как бы не сгинуть! Тьфу!..Ну- сгинешь,чего тут измениться-то?

Побаивались его такого, но и уважали тем особенным уважением, каким русские уважают сурового, но справедливого отца или сильного старшего брата: есть кому одернуть, но и пожалеть и заступиться тоже есть кому.

Ведь не умереть же страшно, страшно оглянуться – а никого нет, кто встревожился бы за тебя, пожалел бы: всем не до того, все толкаются, рвут куски…

В гробу я вас видал с вашими теориями!..

- Подумай: рази ты человек? Да рази человек будет так, чтоб ему только одному хорошо было!

Так уж... спасительно устроена русская баба: она может подняться до прощения даже и тогда, когда прощения у нее не просят, не вымаливают. Она только найдет - бессознательно, не хитря - какую-нибудь уловку и уверует, что ей, например, жалко, грех, или что она больше всего на свете любит богатство... Она пощадит оскорбителя и пощадит себя.

В тебе тоже два человека сидят: один дурак круглый, другой добрый казак, умница. Я когда с тобой гутарю, я с дураком гутарю, но так что бы умный не подслушал. В каждом человеке по два человека сидят, не только в тебе; я желаю иметь дело с дураками. С умными - редко, по надобности.

– Вон как! – воскликнул Степан. – Легко у тебя вышло. Ажник правда посидеть охота. Плеваться-то научусь, дальше других насобачусь…
– Тут важно ишо – метко, – заметил Ларька.

Ничто так не страшно было на Руси, как госпожа Бумага. Одних она делала сильными, других-слабыми, беспомощными.

Бояре… не сегодня и не вчера накипела к ним ненависть, давно. Одна мысль об этих владыках жгла как огнем, бесила. Какую власть, какую волю на земле взяли! И не перечь им! И не прогневи!.. Только и спасение мужику что – в бег, как от зверей лютых. Да не звери же, люди же, но, видно, не уговаривать, не совестить этих людей, а бить их, пусть сами бегают по лесам и прячутся. Собаки!..

- Тебе видней, батька. У меня - нос да язык, а у тебя - голова.

- Страшно, Степан, - сказала Алена. - Что же будет-то?

• Воля.
• Убивать, что ли, за волю эту проклятую?
• Убивать. Без крови ее не дают. Не я так завел, нечего и всех упокойников на меня вешать. Много будет.

Царь слал грамоты, царь требовал разузнать и обезопасить Разина — беспокоился. Но черт его обезопасит, Разина, если он пришел и сел, как в крепости, в своем Кагальнике, казаков не распустил… Иди обезопась его! Он сам кого хочешь обезопасит, да так, что — с головой вместе.

Они с материным молоком всосали: царя надо слушаться.

И наступил, видно, тот редкий тоже и дорогой дар юности, который однажды переживают все в счастливую пору:сердце как-то вдруг сладко замрет, и некий беспричинный восторг захочет поднять зелёного ещё человечка в полный рост, и человечек ясно поймёт:я есть в этом мире! И оттого, все-таки не встаёшь, а сидишь, крепко обняв колени, -только желанней и ближе вера:"Ничего, я ещё это сделаю-встану".Это сильное чувство не забывается потом всю жизнь.

Прожил, как песню спел, а спел плохо. Жалко — песня-то была хорошая.