Романтический эгоист

Не знаю, как это происходит у других, но для меня любовь — это когда секс становится таким потрясающим, что уже не можешь заниматься им ни с кем другим. Наваждение перемещается из члена в мозг.

Успех - это всего лишь неудавшийся провал.

Я мил всегда. Просто я притворяюсь хамом, чтобы ко мне не приставали. Свинтус во мне борется с романтиком, и побеждает всегда последний (сентиментальный дурачок, наивный, вежливый оптимист).

В идеале надо было бы жить жизнью Хефнера до пятидесяти лет, потом завязать (женившись или покончив с собой, что одно и тоже), потому что нет ничего более унылого, чем 75-летний плейбой.

Я люблю читать. писать и заниматься сексом. соответственно для жизни мне достаточно было бы простой квартиры при условии, что в ней будет книжная полка, компьютер и кровать.

...хотелось бы процитировать отрывок и "Падения" Камю:
"Авторы...исповедей пишут главным образом для того, чтоб ни в чем не исповедаться и ничего не сказать того, что им известно. Когда они якобы переходят к признаниям, тут то им и нельзя доверять: сейчас начнут подрумянивать труп"

Кончая в резинку, даже самую тонкую, даже внутрь прелестного ротика, все равно кончаешь в резинку.

Через тридцать лет натуралы станут сексуальным меньшинством, скандальным, нездоровым и возмутительным. На улицах будут свирепствовать гетерофобы. Нам отвратительно будет смотреть на человека, целующего взасос женщину на скамейке. Однополым семьям будет неловко перед своими пробирочными детьми: какой ужас – целовать в губы человека, столь непохожего на тебя! Как могут подобные пары вести нормальную жизнь, если они так страшно далеки друг от друга? Доброй ночи, подлунный мир.

Литература устала, она отдыхает. А что если эта спящая красавица не проснется никогда?

Знаешь, что бы тебя спасло? Ничего.

Моя жизни делится на два периода: до двадцати лет я ничего не помню, потом следуют годы, о которых я предпочитаю забыть.

Почему моя жизнь и мое творчество так тесно связаны между собой? Потому что я ставлю опыты на самом себе, как сумасшедший ученый, а потом записываю результаты. Я свой собственный подопытный кролик.

Меня лично поражает в Курте Кобейне год его рождения - 1967. Я всегда удивляюсь, что кто-то родился позже меня, а умер раньше.

Кем угодно, лишь бы не никем.

В такую хмурь заняться нечем, кроме как любовью, в чем и заключается ее (хмури) прелесть.

В начале “Мастера и Маргариты” Берлиоз, редактор толстого художественного журнала, встречает тут Дьявола, который предсказывает, что ему трамваем отрежет голову. Но нас на таком собачьем холоде ни один черт даже не окликнул. Я понимаю, почему у Булгакова действие романа происходит летом. По возвращении в отель секс становится вопросом биологического выживания.

Августовский дождь в Париже. Рестораны и лица закрыты.

Нет ничего более творческого, чем любовь.

Я готов заняться любовью с кем угодно, чтобы не думать о Франсуазе, но вряд ли это поможет. Все перемешалось: страны, люди, годы и тела. Без компаса не обойтись, а может, Франсуаза и есть мой компас?

В конце ужина я все-таки заказываю бутылку розового вина, содержимое которой и закладываю за отсутствующий галстук. Но так и не решаюсь ее поцеловать… Боюсь облажаться. Я смотрю ей вслед, еле сдерживаясь, чтобы не побежать сломя голову за ее машиной. В желудке порхают бабочки, цветет сирень, текут реки счастья. Подношу руку ко рту, на моих глазах выступает роса. Я воскресаю.