Воздушные пути

Продолжая развивать тему прозы поэтов...

"Охранная грамота" (1930) - небольшая автобиографическая повесть Б.Л. Пастернака. Многие факты из его жизни я узнала как раз-таки из этой книги. Оказывается, Пастернак отказался от карьеры профессионального музыканта; поступил на юридический факультет, но затем по совету Скрябина перевелся на философское отделение; летом 1912 года изучал философию в Марбургском университете в Германии у главы марбургской неокантианской школы профессора Германа Когена, который советовал Пастернаку продолжить карьеру философа в Германии...

Причем очень интересно построение книги воспоминаний Пастернака: события идут безусловно последовательно, но словно "внахлест", автор начинает говорить обо всем сразу, где-то не доканчивает фразу, обрывая ее, как назло, на самом интересном месте, потом новые вспышки и обрывки мыслей, философские рассуждения перемежаются с описанием реально произошедших событий в фирменной пастернаковской манере с нагромождением метафор, олицетворений и проч. Из-за этого читается трудно, потому что непонятно, где правда, а где вымысел, где явь, где сон (тем более для такого неподготовленного читателя, как я, который не был в курсе всех жизненных поворотов судьбы Бориса Леонидовича).

Читать эту вещь непросто также из-за того, что о нее постоянно "спотыкаешься". Не знаю, как выразить точнее, попробую объяснить на примере. Знаете, все чаще прихожу к выводу (особенно после прочтенных не так давно книг Иван Бунин - Темные аллеи (сборник) , Андрей Белый - Петербург , Борис Пастернак - Детство Люверс ), что очень сложно отключить в себе поэтическое видение мира, принимаясь за написание прозаических произведений. Поэт несмотря ни на что продолжает мыслить категориями метафор, красивых, глубоких и зачастую непонятных, таких, требующих долгого размышления, поэтому и читаются вроде бы небольшие произведения гораздо дольше...

Вот для примера фраза из "Охранной грамоты", которая заставляет надолго задуматься (меня, по крайней мере, заставила):

"В окно лилось кажущееся безучастье безмерного мира".

Вы только представьте, это же фраза не из стихотворения, а из прозы, но насколько она образна, глубока, двойственна, многопланова даже (если безучастье не кажущееся, тогда ведь это участье - если бы Пастернак писал эти сроки в 1958 году, думаю, слово "кажущееся" здесь бы и рядом не стояло. Но если безучастье истинное, то зачем ему литься и входить куда-нибудь? Безучатье - это же безразличие, равнодушие. оно скорее постоит в сторонке и спокойно посмотрит на происходящее...)

Вот о такие "камушки" (жемчужинки) постоянно спотыкаешься в повести Пастернака. А вообще интересно взглянуть на мир глазами поэта, не какого-нибудь абстрактного поэта, а вполне реального и успешного...

Повесть написана в 1930 году, решила сравнить ее с "Детством Люверс" (1918), прочитанным накануне. Есть мнение, что с годами писатель растет как творец, проза становит отточенней, изящней, стройней. Видимо, не для всех и не всегда...12 лет отделяют эти два произведения, а кажется, что целая жизнь..."Детство Люверс" при всей своей тоже незаконченности, отрывчатости более цельная вещь, там больше законченных сюжетных линий, там больше единой стилистики и атмосферы, но, наверное, книге воспоминаний ("Охранной грамоте") и положено быть такой: сложно ведь систематизировать воспоминания, жизнь-то ведь не систематизируют? Здесь все и сразу: учеба, музыка, рассуждения о живописи, искусстве вообще, а заканчивается все описанием встреч с Маяковским и роли этого поэта в жизни Пастернака...

4/5, прекрасная и очень атмосферная книга (атмосфера искусства прежде всего, творческие встречи, создание чего-то своего, уникального, служение высшему делу - своему таланту), но законченности и цельности не хватает...

Осень. Древний уголок
Старых книг, одежд, оружья,
Где сокровищ каталог
Перелистывает стужа.

Борис Пастернак. Золотая осень

Сложно мне всегда оценивать прозу поэтов. Не знаю, кем себя считал больше Борис Леонидович Пастернак (1890-1960), да, впрочем, и не важно... Борис Пастернак - Детство Люверс (1918) - это для меня такая разноплановая поэма в прозе: ритм и мелодика стиха , яркие метафоры, подчас заменяющие действие или отодвигающие его на задний план, не менее яркие образы даже неодушевленных предметов, необыкновенная лиричность предложений, сюжета, описаний (ах, какие здесь описания природы! это просто сказка!) вкупе с обрывочностью мыслей погружает читателя в то особое состояние и настроение, более характерное именно для поэзии.

По описанию это повесть, но мне же произведение видится более рассказом, пространным, объемным, но все-таки рассказом. События развиваются слишком быстро, стремительно, начала как такового нет (имеется в виду плавное вступление, предваряющее сюжет), нет и конца (чувствуется недосказанность), мы сразу оказываемся в разгаре действия.

Мы сразу оказываемся в теле маленькой девочки, Жени Люверс, которая взрослеет вместе с нами на страницах книги, познает мир, себя, свои чувства, учится взаимодействовать с этим необыкновенно разноцветным и взрослым миром. Мир взрослых - вот, пожалуй, главная загадка (и тема) книги. Они такие непонятные и странные, все эти взрослые, - удивляемся мы вместе с Евгенией. Мир детства и мир взрослых как две непересекающиеся прямые в этом рассказе, как две вселенные. И мы, если дочитаем книгу до конца (она небольшая), увидим процесс перехода этой маленькой девочки в запретный, закрытый до сей поры мир...Оттого и книга получилась такой трогательной, нежной, ранимой - подобно героине, не иначе...

Повествование туманное, и часто напоминало мне сказку. В детстве мы вообще ведь все воспринимаем гораздо ярче, и Пастернаку удалось передать это в книге, это состояние волшебства, коим пропитан каждый миг детства. Оживающие горы-великаны, удивительные люди, природа, необычайно живая...

"Что это, никак опять тает? Значит и сегодня выедут на колесах и в сани все еще нельзя закладать? С холодеющим носом и зябнущими руками Женя часами простаивала у окошка. Недавно ушел Диких. Нынче он остался недоволен ею. Изволь учиться тут, когда по дворам поют петухи и небо гудет, а когда сдает звон, петухи опять за свое берутся. Облака облезлые и грязные, как плешивая полость. День тычется рылом в стекло, как телок в парном стойле. Чем бы не весна? Но с обеда воздух как обручем перехватывает сизою стужей, небо вбирается и впадает, слышно, как, с присвистом, дышат облака; как стремя к зимним сумеркам, на север, обрывают пролетающие часы последний лист с деревьев, выстригают газоны, колют сквозь щели, режут грудь. Дула северных недр чернеются за домами; они наведены на их двор, заряженные огромным ноябрем. Но все октябрь еще только.

Но все еще только октябрь. Такой зимы не запомнят. Говорят, погибли озими и боятся голодов. Будто кто взмахнул и обвел жезлом трубы и кровли и скворешницы. Там будет дым, там - снег, здесь - иней. Но нет еще ни того, ни другого. Пустынные, осунувшиеся сумерки тоскуют по них. Они напрягают глаза, землю ломит от ранних фонарей и огня в домах, как ломит голову при долгих ожиданиях от тоскливого вперенья глаз. Все напряглось и ждет, дрова разнесены уже по кухням, снегом уже вторую неделю полны тучи через край, мраком чреват воздух. Когда же он, чародей, обведший все, что видит глаз, колдовскими кругами, произнесет свое заклятие и вызовет зиму, дух которой уже при дверях?"

И вот так красиво написана вся книга. Это просто музыка, запечатленная словом...

А с первого предложения я еще заочно влюбилась в книгу:
"Люверс родилась и выросла в Перми".

Не так много книг, посвященных нашему прекрасному городу, тем ценнее те, что уже написаны...А еще здесь будут такие родные (как интересно было сравнить мои впечатления с впечатлением от наших мест классика) Кама, Мотовилиха, улица Сибирская, Урал (действие разворачивается в повести не только в Перми, но и в Екатеринбурге). Так тонко, так поэтично представить себе и читателям красоту и одухотворенность места...

5/5, не ждите от книги слишком много: это скорее небольшая, но такая атмосферная зарисовка-фантазия о природе, Урале и детстве, которое иногда слишком быстро заканчивается...

"Не делай ты, особенный и живой, этому туманному и общему, того, чего себе особенному и живому не желаешь..."

У меня осталось двоякое впечатление о прочитанном. С одной стороны, язык красив, изящен, глаз радуется, слог хорош, перебираешь каждую фразу, нанизывая её словно бусинку на нитку, смакуешь и остаёшься с приятным послевкусием. То бишь чисто внешне эстетически наслаждаешься прочитанным. Но вот если вчитываться-вглядываться, то охватывает смятение. Во-первых, за всеми этими красочными словами остаётся неясным отношение автора к самому Шопену, описание получилось каким-то холодно-отстранённым. Во-вторых, текст выглядит замудрённым, он философичен, но как-то так закручен, что в чём собственно смысл этого очерка остаётся непонятно. Так что в итоге я даже не знаю, что о данном очерке думать, как к нему относиться и как оценивать. Возможно, будь он побольше, картинка стала бы более полной и понятной, а так не успеваешь погрузиться в текст, как он завершается, и ты остаёшься непонятно с чем.

Без названия.
Без окончания.
Без начала.

Если талантливо, нужна ли читателю фабула, важен ли ему финал, и, наконец, так ли уж тревожит сердце истинного читателя то, что женщину непременно нужно наделить какой-нибудь скверной тайной, чтобы поверить в ее существование.
Все это неважно, если автор «затомился неотложностью» инаковой любовной истории, в тот самый момент, когда разом зажглась заря, а «фонари и туманы обменялись зверскими зевками» и началась Сережина история.
Обрушилась на него «совершенная буквальность страсти», это все не имело значения в тот момент, когда он вдруг понял, что все кажется необычным в ней, и эта необычность пленяет его, вводит в ступор и действует слишком расслабляюще. В ней, внешне обычной, все казалось ему несбыточно-нереальным, и именно эта отдаленность миссис Арильд от действительности казалась ему тем, реальным обстоятельством тайны, что зовется любовью. У него уже было много разного рода летних экспериментов, но все оказывалось не тем, чего жаждала душа, чего хотела и к чему неизбежно стремилась. Разве он мог объяснить свое чувство, свое понимание, свое растяжение и условное согласие со всем тем, чем она занималась и как это делала. Он воспринимал все – и каждый ее шаг, каждый взгляд, каждое мимолетное прикосновение отдавалось в его душе, готовой принять незнакомку. Все еще незнакомку, хотя хорошо знакомую ему девушку. Он понимал, что ему импонирует новое декадентское выражение «переживать». То есть выставлять свои секреты для внешнего обозренья.
А счастье? Есть у людей такое слово «счастье»? И если ли у него пояснение? Если вдруг кто – то станет рассказывать вам, как он счастлив, не верьте этому. Счастье не поддается объяснению. Оно стесняется быть на виду, оно непреодолимо стремится к уединению. Главное не вспугнуть его громкими и лживыми словами. Будет ли счастье у Сережи и Арильд прирученной птицей, живущей в клетке или это жар-птица, которая в любой момент сорвется и улетит без предупреждения. Потому что жар-птицы не живут в клетках. Значит, счастье – это свобода!!!!!!

А как же повесть в повести о том, как охотник явился к богачу запродать себя в полную собственность другому человеку?
И тут начинается дождь.

Повесть «Детство Люверс» мы проходили в школе. Я попытался тогда её прочесть, но ничего не понял и бросил. Будучи взрослым, я снова взялся за эту книжку, но быстро уснул. Вчера же я мобилизовал всю свою волю, сел за стол, взял книгу, положил рядом с собой листок бумаги и авторучку, и начал читать, делая некоторые выписки, чтобы не пропустить и не забыть ничего важного.
Так как в повести всего 52 страницы, то разобрался я с ней быстро и теперь могу с чистой совестью убрать её на веки вечные. И радость от того, что затягиваемая десятилетиями работа, наконец, сделана, стала единственной моей радостью от прочтения этой книги. Сама же книга не понравилась мне совершенно. Попробую сделать небольшой анализ этого произведения, чтобы те, кто ещё не читал его, смогли получить о нём некоторое представление.

Название меня заинтриговало. Кто такая эта Люверс? И вообще «Люверс» - это имя или фамилия? Непонятно. Но слово звучное. Название «Детство Кати» или «Детство Ивановой» было бы пресным, бесцветным. Так что с названием автор не прогадал.
Первое предложение тоже показалось мне замечательным: «Люверс родилась и выросла в Перми». Автор сразу же обозначил главную героиню и место действия. И всего в шести словах. Коротко, ясно и точно. Ни слова лишнего. Но, увы, оказалось, что это ЕДИНСТВЕННАЯ в повести фраза своевременно сказанная и понятная. Дальше начались ребусы, которые продолжались на протяжении всего текста книги. (Забегая вперёд, надо сказать, что концовка оказалась тоже весьма своеобразной – автор просто поставил точку в конце очередного предложения и продолжать повесть не стал. Осточертело, видно, и ему).

Читая Пастернака, я с ностальгией вспоминал ТАКИЕ ПОНЯТНЫЕ повести и романы Пушкина, Гоголя, Тургенева, Льва Толстого, Достоевского, Чехова. Эти писатели объясняли всё ясно и последовательно. Их речь буквально ЛИЛАСЬ. Их книгами можно было НАСЛАЖДАТЬСЯ.
Не то у Пастернака. Через всю повесть я ПРОДИРАЛСЯ, как через густой кустарник. Продирался, продирался, продирался и вышел – в никуда. Зачем я продирался? Ради чего автор повёл меня в такое место, которое ничем не отличалось от любого другого? Не знаю.
Будучи порядочным таки ретроградом, я всё же способен понять новаторство. Но делать из художественного произведения с весьма заурядным содержанием сборник ребусов – это не новаторство. Это вычурность, выкрутасы и выпендрёж.

Назвав в первом предложении девочку словом Люверс, автор сразу же убедил меня в том, что Люверс – это имя. Но уже в третьем абзаце мы понимаем, что девочку зовут Женей. Слово «Женя» встречается в нём три раза. Значит, - думаю я, - Люверс – это не имя и не прозвище. Будь это прозвище, автор не называл бы её Женей, или, разок назвав её так, дальше именовал бы её Люверс. Но он этого не делает. Значит, Люверс – фамилия. Почему тогда было не назвать повесть «Детство Жени Люверс»? Всё было бы понятно.
Впрочем, кто вообще сказал, что автор ХОТЕЛ, чтобы всё было ПОНЯТНО? Наоборот, можно с уверенностью сказать, что он стремился сделать заглавие ЗВУЧНЫМ и ЗАГАДОЧНЫМ, а вовсе не понятным.

(Я буду давать ссылки на страницы по Полному собранию сочинений Пастернака 2003-2005 гг. издания. Повесть «Детство Люверс» напечатана в томе третьем).

На первых двух страницах повести автор сообщает нам о том, как девочка впервые познакомилась с шумом городского завода (стр. 34-35). Сообщает он нам это так, что вначале мы (читатели) не можем понять, о чём ВООБЩЕ идёт речь. Потом понимаем – и выдыхаем: «Слава тебе, Господи, - поняли!». Но покой этот ненадолго, т.к. теперь автор ВСЕ события повести будет освещать именно ТАК – загадочно, замысловато, невнятно, полунамёками.
Только что Пастернак рассказывал нам о Люверс, и мы уже стали привыкать к тому, что в доме ОДИН ребёнок. Но начинается очередной абзац, и мы ударяемся лбом о такую фразу: «Шли годы. К отъездам отца дети привыкли с самого рождения». (стр. 35).
Ого! – восклицаем мы, - а детей-то в семье оказывается несколько! Интересно, сколько? Автор до времени молчит, таится. А через несколько абзацев (стр. 36) проговаривается, что дети – это девочка и мальчик.
Ага, - детей, значит двое, - уясняем мы. А как, интересно, зовут мальчика? Но автор так просто этого не скажет. Это не Лев Толстой, который всё разжёвывал, будто пишет для трёхлетнего ребёнка, - это, чёрт возьми, Пастернак!
События повести развиваются своим чередом. И вот, на 10-й (!) странице книги (стр. 43) мы читаем такой период: «Раз родители поднялись очень поздно. Потом неизвестно с чего решили поехать завтракать на пароход, стоявший у пристани, и взяли с собой детей. Серёже дали отведать холодного пива».
Так вот оно как! – радуемся мы, - мальчика, оказывается, зовут Серёжей!

Но ещё ДО того, как мы узнали, наконец, имя второго ребёнка, мы узнаём, С ЧЕГО начинается детство девочки, по мнению автора. Ни за что бы не догадался! Детство, оказывается, начинается С ПОЯВЛЕНИЯ МЕНСТРУАЦИЙ.
Автор весьма эмоционально, но ОЧЕНЬ завуалировано рассказывает сначала о первой менструации Жени, а затем и о второй. (стр. 38-41).
Скажу честно, я в 16 лет (то есть, когда мы изучали эту повесть в школе) НИЧЕГО НЕ ЗНАЛ о наличии менструаций у девушек. В СССР такое незнание у мальчиков было обычным делом (не смотря на изучения анатомии человека в 8 классе). Так вот, из ТЕКСТА повести В ТО ВРЕМЯ я бы просто НЕ СМОГ понять, О ЧЁМ ведёт речь автор. В школе, повторюсь, я эту повесть НЕ прочёл, но если бы прочёл, то содержание этих страниц осталось бы для меня загадкой. Такая уж у автора манера рассказывать о событиях. «Догадайся, о чём я пишу, догадайся», - как бы подзадоривает он нас.
Да, это тебе не «Войну и мир» читать! Понять текст Пастернака не так-то просто!

Мне пришлось читать ОЧЕНЬ внимательно и напряжённо, чтобы уяснить, что семья решила переехать из Перми в какой-то другой город, находящийся в азиатской части страны. Но вот в какой? Автор – ни гу-гу. Однако, на странице 48, описывая семейный обед, Пастернак кидает нам такую фразу: «Его прибор остался чистый и светлый, как Екатеринбург».
Значит, в Екатеринбург переехали Люверсы? – начинаем понимать мы. Ну, хорошо, что ХОТЬ ТАК Пастернак нам это сообщил.

(Кстати, на странице 37 автор называет маму Жени «госпожой Люверс», и мы ОКОНЧАТЕЛЬНО понимаем, что Люверс – это всё-таки фамилия. Ура!)

Чтобы показать, как автор сообщает читателю о событиях повести, я приведу для примера эпизод, в котором речь идёт о совсем простых, вроде бы, событиях: Женю собираются осенью отдать в гимназию, и для подготовки к учёбе ей нанимают репетитора по фамилии Диких. Я сообщил вам об этом в одной фразе, а теперь прочтите, КАК пишет об этом Пастернак.
«Это началось ещё летом. Ей объявили, что она поступит в гимназию. Это было только приятно. Но это объявили ей. Она не звала репетитора в классную, где солнечные колера так плотно прилипали к выкрашенным клеевою краской стенам, что вечеру только с кровью удавалось отодрать приставший день. Она не позвала его, когда, в сопровождении мамы, он зашёл сюда знакомиться «со своей будущей ученицей». Она не назначала ему нелепой фамилии Диких». (стр. 50).
НОРМАЛЬНО вообще ТАК передавать события повести?
Хорошо, что это НЕБОЛЬШАЯ повесть, а если бы это был роман страниц на 500?
За что Пастернак так ненавидит своего читателя?

Ну, со способом, которым автор пользуется для изложения событий, всё ясно.
Теперь скажу несколько слов о самом содержании.
ЧЕМ же наполнено так называемое ДЕТСТВО Люверс, кроме возмущающих невинную душу периодических менструаций?
Приходит момент, когда мама Жени беременеет, чем начинает ей напоминать их беспрерывно рожающую прислугу Аксинью. Девочка даже ждёт, что теперь мама и говорить будет так же безграмотно. Что ж, чудесные впечатления от беременности.
Беременность, кстати, прерывается выкидышем. Мы слышим безумные крики матери, видим беспокойных взбудораженных людей, видим кровь в ведре, - словом, ощущения испытываем не очень приятные.
А выкидыш был вызван тем, что конь семьи Люверс с отвратительным прозвищем Выкормыш встал на дыбы и насмерть затоптал человека.
Ну, а после всех этих убийств-смертей и несостоявшихся родов Женя вдруг чувствует, что она ТОЖЕ женщина (как и мама) и что она ТОЖЕ способна к деторождению.
На этом, собственно, ВСЁ.
ЧУДЕСНЫЕ впечатление оставило детство, не правда ли? Менструации, беременность прислуги и матери, выкидыш и болезнь матери после выкидыша, затоптанный конём человек, ощущение себя женщиной.
Что это такое, в конце концов?!
Девочка не чувствует красоту природы и человека, нет у неё чувства гордости за свою страну или чувства любви к ней, нет восхищения героями любимых книг, нет закадычной дружбы, товарищества, - нет НИЧЕГО прекрасного, достойного, того, что делает человека человеком. Так кем эта девочка станет, когда вырастет? Боевой дивчиной, комсомолкой? (Книга написана в 1918 году). Хорошей боевой подругой? Верной женой? Заботливой матерью? Ох, вряд ли. Ведь НИЧЕМУ из этого её НЕ УЧИЛИ.
Грустная книжка…

И «на закуску» приведу несколько «поэтических» фраз и периодов, которыми автор описывает происходящее.
«В Аксинье было что-то земляное, как на огородах, нечто, напоминавшее вздутье картофелины или празелень бешеной тыквы». (стр. 56) – Ужас! Я бы близко не подошёл к такой Аксинье!
«На прогулках оборачивались и провожали коляску глазами все: люди, заборы, часовни, петухи». (стр. 56) – А у заборов и часовен точно есть глаза?
«Они въехали на мост. Раздался разговор балок, лукавый, круглый и складный, сложенный некогда на все времена, свято зарубленный оврагом и памятный ему всегда, в полдень и в сон». (стр. 57). – КТО был зарублен оврагом? Разговор? КОМУ он был памятен? Кучеру по имени Давлетша, которому «белесое солнце … грело и ёжило её» (шею)? (Кстати, кто-нибудь понимает, как солнце может ЁЖИТЬ шею кучера?) Но ведь на мост въехали ОНИ, а не ОН. Так КОМУ всё таки был памятен «зарубленный оврагом» «круглый» «разговор балок»? И почему он был памятен ему только «в полдень и в сон»? А через четверть после полудня уже не памятен? А сон у этого неизвестного в какое время суток? Если он спит ночью, то будет ли «разговор балок» ему так же памятен, как если бы он спал после полудня или в половину шестого вечера?
Господи, что за белиберда!!
«Его шутливые вопросы пугали и смущали её. Это он ощупывал впотьмах душу дочкиной подруги, словно спрашивая у её сердца, сколько ему лет». (стр. 78) – О Боже!
Ну, на этом ощупывании ДУШИ и остановимся, - описание того, как Женя ощущает своё способное к деторождению ТЕЛО, я описывать уже не буду.

Вот такая ЛИТЕРАТУРА.

А ведь говорил Тургенев: «Берегите наш язык, наш прекрасный русский язык».
И я бы добавил ещё: «Берегите читателя! Он за книжки деньги платит! Он вам ещё пригодится!»

И вот так он и писал, алхимию))
Слово Бориса Пастернака, метафоры Бориса Пастернака, художественный мир Бориса Пастернака – это из запредельного реальности мира и одновременно самое тонкое и точное воспроизведение в слове реальности вокруг нас и неуловимого внутреннего мира каждого отдельного человека. А еще это вся литература мира, неотделимая от него частичка, только бы не потерять! Да, в «Охранной грамоте» немногим больше ста страниц, но они не сами по себе, не просто факты автобиографии человека Бориса Пастернака, они связаны невидимыми нитями со страницами «Коричных лавок» Бруно Шульца, это та же магия слова и видения, или с «Крыльями голубки» Генри Джеймса, то же путешествие внутрь человека и виды прекрасной старинной Венеции, и невероятно, если читая Пастернака , не послышится вдруг где-то вдалеке голос Марселя Пруста.
А ведь мир мог остаться без писателя Бориса Пастернака. Оказывается, сначала юный Борис «служил» звуку, он учился музыке, учился слушать, слышать, находя и перенося чувства в мелодию. Наверное, этому способствовало то, что мама Бориса Пастернака давала уроки музыки, а в близких знакомых был сам Скрябин. Но это я так себе объясняю, цепляясь за грубую логику, сам же Борис Пастернак написал об этом иначе:

Нам повезло, восторженный, порывистый юноша решил не связывать свое будущее с музыкой. К восемнадцати годам у будущего писателя проснулся «голод» на слово))

И тем не менее в университете Борис Пастернак стал изучать не филологию, но философию, и читал не Блока и Белого, а Гегеля и Канта. Интересно, что думали родителя, глядя на своего одаренного ребенка? Они не противились его решениям, во всяком случае складывается такое впечатление, но тем не менее вмешались некоторым образом, когда мама сделала сыну подарок – двести рублей с пожеланиями, чтобы он съездил за границу.
Борис поехал в Германию, в Марбург, чтобы познакомиться с марбургской школой философии из первых рук, и потом посетить Италию. Нам повезло, в Марбурге, Борис Пастернак передумал изучать философию вообще! А ведь был способным студентом, отмеченным самим гениальным Когеном, который заметил русского юношу и видел его будущее в европейских университетах.
Все это было до войны. До Первой мировой войны. Ее начало застало Бориса Пастернака уже в Москве. А потом была революция, жизнь стала вообще другой. Но вокруг было столько талантливых людей, столько удивительных встреч, все были молоды, впереди была целая жизнь, в которой надо было определиться, прежде всего с самим собой.

Что-то никак я не подружусь с Пастернаком. Очень понравился его Доктор Живаго в свое время, нравятся его стихи, но вот остальные книги, что мне попадались, как-то не находят в душе отклика.
И это даже немного странно, потому что в этой книге есть много из того, что мне нравится: красивый язык, восхищение музыкой, чьим-то творчеством. Но мне было невыносимо скучно слушать, за исключением нескольких моментов, в том числе более менее с интересом слушала о Маяковском. Как-то очень неожиданно для меня оказалось то, что Пастернак о нем написал.

Это небольшая автобиографическая повесть, написана в 1930 году. Посвящена Райнеру Марии Рильке.
Борис Пастернак вспоминает о своем увлечении музыкой, о знакомстве с композитором А.Н.Скрябиным, которому с большим волнением показывал свои музыкальные произведения и по совету которого перевелся с юридического факультета на философский. Описывает своё путешествие в  Марбург, в университете которого изучал философию с 1912 года, прогулки по городам Германии с друзьями и родственниками,  поездку в Италию после Первой мировой войны. Рассказывает  о своих родственниках, учениках,  профессорах, одногруппниках, знакомых/приятелях/друзьях, писателях, поэтах, философах, о встрече и дружбе с Маяковским (поэту посвящена почти вся 3я часть книги). О том, как после неудачного объяснения в любви  решает бросить занятия философией и  обращается к литературе, начинает с написания стихотворений. Рассуждает и размышляет о любви, жизни, окружающем мире, музыке, литературе, искусстве.
Язык автора богат и необычен, очень много сравнений и метафор, из-за этого временами было очень трудно читать и понимать то, что читаешь. Но постепенно погружаешься в эту красоту языка с головой, описываемое предстает в ярких красках и образах. Все фразы глубоки и полны смысла. Пастернак мыслит категориями, образами, которые наталкивают на размышления.
Повествование неровное, часто писатель перескакивает с одного на другое, но  соблюдает хронологию событий. При этом ты чувствуешь себя их участником , смотришь на мир глазами автора.

Вот уже несколько дней подряд я читаю Пастернака. Знакомство с этим писателем началось с "Детства Люверс" и показалось мне удачным. Я было подумала, что настроилась на стиль Бориса Леонидовича, и чтение второй повести будет еще более приятным. Не тут-то было.

Признаться, до меня дошло, что "Охранная грамота" - это автобиографическое произведение, только к началу третьей части повести. До описания знакомства главного героя (то бишь самого автора) с Маяковским я искренне ждала, когда же-когда же произойдет какой-нибудь катаклизм и закончатся наконец философские рассуждения автора, которые мне через строчку понятны. Оказалось, не закончатся рассуждения.

Но это и хорошо.
Потому что я поняла, что мне есть еще куда расти, есть еще, что читать и перечитывать, а главное, я почувствовала вновь, насколько специфично мировоззрение и мироощущение Пастернака. Не знаю, с чем это связано: с эпохой, в течение которой он жил, с его литературным гением или с событиями, через которые он прошел. Это и не важно. Главное, что он совершенно необыкновенный и сложный писатель, к работам которого хочется возвращаться, потому что внутренне понимаешь, что в его высказываниях - истина, которая просто пока закрыта от тебя.

М-м-м-м, литературные эксперименты! Ненавижу их))
Хотелось сказать, что Пастернак перечитался "Миссис Дэллоуэй", но погуглила, и поняла, что "Детство..." написано раньше. Что ж, видимо, в те времена была такая повсеместная мода...

Направление потока сознания я не люблю. А это где-то очень рядом, хотя воспринимается всё-таки лучше, чем иностранные эксперименты такого рода. Может, потому что ближе по менталитету. Вообще от начала повести веяло каким-то "Детством..." Толстого, но потом это прошло. И это скорее не литературное изложение, а наброски картин, образов. Через чувства персонажа, но очень уж они обрывочные. Понятно, что так и задумывалось, но... Это не те эксперименты с текстом, которые я привечаю, всё-таки.

Автор пытается передать взросление девочки, но как-то очень топорно его понимает, на мой взгляд.