В операционную вошел Зигфрид. Он бросил беглый взгляд на пациента.
— А, да! Гематома, про которую вы мне рассказывали, Джеймс… — Но тут он посмотрел на брата: — Боже великий, ну и вид у тебя с утра! Когда ты вчера вернулся?
Тристан обратил к нему бледную физиономию: между опухшими веками еле проглядывали покрасневшие глаза.
— Право, не знаю. Довольно поздно, как мне кажется.
— Довольно поздно! Я вернулся с опороса в четыре утра, а ты ещё не явился! Где ты, собственно, был?
— Я был на балу содержателей лицензированных заведений. Отлично, между прочим, организованном.
— Ещё бы! — Зигфрид гневно фыркнул. — Ты ничего не пропускаешь, а? Банкет метателей дротиков, пикник звонарей, вечер голубеводов и вот теперь — бал содержателей лицензированных заведений! Если где-то есть случай налакаться, уж ты его не упустишь!
Под огнём Тристан всегда проникался особым достоинством, и теперь он закутался в него, как в ветхий плащ.
— Дело в том, — сказал он, — что многие содержатели указанных заведений входят в число моих друзей.
Его брат побагровел.
— Охотно верю. Лучшего клиента, чем ты, у них, наверное, не было и никогда не будет.

На мой взгляд, осмотр и лечение собак-поводырей - самая почетная и радостная из всех обязанностей ветеринара, почти привилегия. И не только потому, что эти великолепные собаки превосходно обучены и стоят очень дорого, но главное потому, что они наиболее полно воплощают идею, вокруг которой в конечном счете строилась вся моя жизнь - взаимозависимость, доверие и любовь, связывающие человека и животное.
И после встречи с их слепыми хозяевами я возвращался к обычной своей работе с каким-то смирением - с благодарностью за все, чем меня одарила жизнь.

Как ни странно, но в течение десяти месяцев в году овцы для нас словно бы вовсе не существовали. Так – мохнатые клубки шерсти на склонах холмов. Но зато на протяжении двух месяцев они практически заслоняли все остальное.
Для начала – связанные с беременностью токсемии и вывороты. Затем лихорадочные дни окота, а вслед за ними – парезы, жуткие гангренозные маститы, когда вымя чернеет и с него сходит кожа. И еще болезни самих ягнят – лордоз, размягченная почка, дизентерия. Затем потоп начинал спадать, растекался мелкими струйками и к концу мая сходил на нет. Овцы вновь превращались в клубки шерсти на склонах холмов.

Я открыл дверь и увидел перед собой круглое оживленное лицо. Оно принадлежало толстяку в резиновых сапогах, который развязно прислонился к решетке.

— Здрасьте, здрасьте. А мистер Фарнон дома?

— Нет, он еще не вернулся. Не мог бы я вам помочь?

— Ага. Передайте ему от меня, когда он вернется, что у Берта Шарпа в Барроу-Хиллз надо бы корову просверлить.

— Просверлить?

— Угу, она на трех цилиндрах работает.

— На трех цилиндрах?

— Ага! И если ничего не сделать, так как бы у нее мошна не повредилась!

— Да-да, конечно.

— Не доводить же до того, чтобы у нее опухло, верно?

— Разумеется, нет.

— Вот и ладно. Значит, скажете ему. Счастливо оставаться!

Я медленно вернулся в гостиную. Как ни грустно, но я выслушал первую в моей практике историю болезни и не понял ни единого слова.

Зигфрид наклонил голову набок, и я даже зубами скрипнул - такая святость разлилась по его лицу.

• Послушайте, старина, не сердитесь, но я должен вам коечто сказать откровенно для вашей же пользы. Осторожность, бесспорно, прекрасное качество, но порой вы перегибаете палку. Этот маленький изъян в вашем характере проявляется постоянно и во всем. Вот, скажем, в той робости, с какой вы решаете затруднения, возникающие в вашей работе. Вы всегда действуете с оглядкой, маленькими шажками, тогда как следует смело бросаться вперед. Вам чудятся опасности там, где их и быть не может. Учитесь рисковать, дерзать. А то ваши собственные сомнения подрезают вам поджилки.