"...лицо его перестало сиять и стало озабоченным, как у всех живущих в России."
Не сглаженная отдалением во времени и стандартным красно-белым контрастом историко-революционной литературы третьей четверти прошедшего российского века - проза двадцатых годов, написанная почти ровесниками этого века, вступающими в новую литературу и новую жизнь, но уже прошедшие через суровые и кровавые уроки этой жизни, побывавшие в гуще той самой революционной борьбы (кто по эту, а кто порой и по ту сторону), знавшие и всматривающиеся в тех, кто стоял от этой борьбы в стороне, но должен был принять новое мироустройство и определить свою судьбу в нём. Проза, погружаясь в которую постигаешь тот слом нашей истории, подобный которому пережил сам, не сразу осознав это, семьдесят лет спустя. Могут врать и врут писаные и переписанные многажды учебники истории. Честны книги тех, кто в эти годы делал свой выбор, всматриваясь в "психику русского примитивного человека" (А. М. Горький).
И не могу вновь не сказать здесь об особом стиле ранних произведений Всеволода Иванова. Это особая, как отмечали всегда критики, "орнаментально-кружевная", наполненная метафорами, выразительная, выделяющаяся даже на фоне яркой прозы тех лет, его - ни с какой другой не сливающаяся проза.
Перемеченные огнем снарядов — красные, кроваво-красные и тяжелые, низко обламывались облака над городом. Невнятные гулы шли по деревянным тротуарам, между досок их — мокрая, седая осенняя трава. Люди в узких деревянных щелях домов; слышен шепот: — Через Сусловицу перешли… — Сначала коммуну бить… начнут… — Говорят, всех прощают, только масштабы их признавай… — Какие масштабы? — Господи, а мы-то при чем?.. В этот вечер, когда калечили облака желтые — пахнущие углем и серой снаряды, когда солнце в маслянистой крови — как незарубцованная рана, уездный кузнец Василий в горне варил картошку.
Пургу выпустили камни. Закрутили ее в свистящих лапах. Белыми кофтами завертела пурга. Вгрызлась в ноги, слопала-сожрала тропу. Гоготом-хохотом прыгнула под небо.
10 понравилось
