Цитаты из книги Мысли

Если бы все желания исполнялись, едва успев возникнуть, — чем бы тогда наполнить человеческую жизнь, чем убить время?

Мир все равно что ад, в котором люди, с одной стороны, мучимые души, а с другой - дьяволы.

Таким образом, могучая привязанность к жизни, о которой мы говорили, неразумна и слепа. Она объясняется только тем, что всё наше внутреннее существо уже само по себе есть воля к жизни и жизнь поэтому должна казаться нам высшим благом, как она ни горестна, кратковременна и ненадёжна.

С мыслями бывает именно то же, что и с людьми: их нельзя призывать во всякое время, по желанию, а следует ждать, чтобы они пришли сами.

Раздвоив человеческий род на две половины, природа провела разделительную черту не по самой середине.

* Каждый хвалит столько, сколько надеется подражать (лат.).

Добродетель, скромность изобретена только для ограждения от зависти.

Хороший повар может вкусно приготовить и старую подошву.

коренные добродетели будут: целомудрие и щедрость, милосердие и смирение

При оценке какого-либо человеческого индивидуума следует иметь постоянно ввиду, что основа его есть нечто такое, что вовсе не должно было бы существовать, нечто греховное, извращенное, то, ради чего он повинен смерти.

Представим себе, что акт зарождения не сопровождался бы ни потребностью, ни похотью, а был бы делом чисто благоразумного размышления: мог ли тогда ещё существовать человеческий род? Не был ли бы тогда всякий настолько сострадателен к грядущему поколению, что, скорее, избавил бы его от бремени существования или, по крайней мере, не принял бы на себя обязанности хладнокровно возлагать на него такую обузу?

Целая бесконечность прошла уже, а нас ещё не было, — и это нас вовсе не печалит. Но то, что после мимолётного интермеццо какого-то эфемерного бытия должна последовать вторая бесконечность, в которой нас уже не будет, — это в наших глазах жестоко, прямо невыносимо.

“Они оплакивали родившегося, который идёт навстречу стольким печалям; а если кто в смерти находил конец своим страданиям, того друзья выносили с приветом и радостью”.

Чтение есть простой суррогат собственного мышления. При чтении позволяешь постороннему вести на помочах свои мысли. При том же многие книги годны только к тому, чтобы показать, как много есть ложных путей и как плохо было бы позволить им руководить себя.

Наблюдая многочисленные и разнообразные учреждения для преподавания и обучения и такой громадный наплыв учеников и учителей, можно бы подумать, что человеческий род сильно хлопочет об истине и разумении. Но и здесь обманывает видимость. Одни учат, чтобы зарабатывать деньги, и стремятся не за мудростью, а за ее кредитом и за тем, что кажется мудростью; а другие учатся не для того, чтобы достигнуть знания и разумения, а для того, чтобы быть в состоянии болтать и произвести респект.

Предопределение и фатализм различаются не в существенном, а только в том, что данный характер и привходящее извне определение человеческих деяний исходят в первом случае от сознающей, а во втором - от бессознательной сущности. В результате они сходятся: случается то, что должно совершиться.

Фатум древних есть именно не что иное, как возведенная в сознание уверенность, что все случающееся прочно связанно цепью причинности, а потому и совершается по строгой необходимости, и что, следовательно, будущее вполне прочно предустановленно, верно и точно определено, и что-либо изменить в нем так же невозможно, как и в прошедшем.

Постоянное чтение отнимает у ума всякую упругость, как постоянно давящий вес отнимает ее у пружины, и самое верное средство не иметь собственных мыслей - это во всякую свободную минуту тотчас хвататься за книгу.