Oblivion: Stories

Очень неравномерный сборник.
При этом начало захватило, а последнее еле дожевала. Семь небольших повестей (ну или крупных рассказов) и один крохотный рассказ-зарисовка, бьющий наотмашь, какое счастье, что всего на полторы странички.
В самом начале - тот самый любимый мною Уоллес - умудряющийся спрятать в гуще мелких деталей и подробностей этакий 25 кадр в тексте, сначала малозаметный, а потом все более и более задерживающийся и переключающий на себя внимание; и если в "Мистере Пышке" это элемент неожиданный, то в "Душа - не кузница" о нем заявлено сразу, но путь долог и тернист. "Инкарнации обожженных детей" совершенно точно не для слабонервных; подслушанный рассказ в "Еще один первопроходчик" на мою любимую тему вопросов и ответов; классический суициальный уроборос в "Старом добром неоне" и сильно сокращенные вариации на тему очередных чертей из табакерки в "Философии и зеркале природы"; еще одно блуждание в себе и друг друге с мелкими и не очень пакостями в "Забвении" - и под конец совершенно не зашедший у меня "Канал страданий" (и дело вовсе не в скульптурах, просто именно в этой части мы с автором оказались мало того, что на разных волнах, так еще и в диссонансе).
Однозначно, категорически не для первого знакомства с автором. Насколько я поняла, это его последняя книга перед очередной (и в этот раз удавшейся) попытки самоубийства, и столь полюбившаяся мне авторская язвительность уступает усталости, что ли, или обреченности, что-то этакое там маячит. А может я сама уже додумываю, но есть что-то уже слишком сломанное в этом сборнике. Все тлен и все такое. Лучше читать уже закаленным предыдущими книгами.

После некоторого перерыва [длиною в три года, две эмиграции и одну войну] решил почитать Дэвида Фостера Уоллеса, а конкретно — его «Забвение», последний прижизненный сборник [опубликованный в 2004 году (за несколько лет до печально знаменитого перфоманса на заднем крыльце дома в Клермонте, штат Калифорния), а потому неизбежно ассоциирующийся с такими трюизмами как «творческое завещание» и «последний шедевр»]. И знаете: это примерно как вернуться в любимый бар и опрокинуть пинту в компании старого [хотя скорее старшего] приятеля, [поддерживая в меру бессвязный (но эмпатично-эмоциональный) разговор, начатый, казалось, в ваши школьные годы, с тем чтобы длить его всю последующую «седеющую» (и не лишенную тягостных откровений) жизнь] — когда на душе теплеет, а в брюхе булькает.

Считая Д.Ф. Уоллеса наиболее одаренным писателем своего поколения, [а еще: подлинным наследником Джойса в эпоху миллениума, его конгениальным продолжателем (не путать с «подражателем»), наделенным баснословным чувством слова (sic!) и невероятной «технической оснащенностью»] я всегда поражался его умению работать со сложным нарративом, не скатываясь в грошовую постмодернистскую оперетку. Эти тексты нелегко читать; они наказывают за автоматизм восприятия, но вознаграждают за усидчивость; [ведь их реальный сюжет почти всегда сокрыт даже не в сносках и маргиналиях, но в обширном пространстве невербализованного «закулисья», где автор встречает своего редкого (но (с)меткого) идеального читателя] и, в отличие от действительно избыточной и мегаломанской «Бесконечной шутки», [о чем я писал, например, здесь] новеллистика Уоллеса неизменно точна и лаконична: форма в ней адекватна содержанию, а «фишки» [во всем их великолепном разнообразии] — функциональны.

Мир Уоллеса это мир товаров, брендов, вывесок, визуального хлама. Вываливая его на читателя сплошным [но строго контролируемым] потоком, ДФУ уводит свой гипертекст в гиперреализм, [сродни, быть может, фильмам А. Германа (в особенности поздним: «Хрусталев, машину!», «Трудно быть богом»)] наполненный таким количеством деталей, что в какой-то момент они становятся и космосом, и метафизикой, и некоей скорбной [/скудной] духовной практикой. Это мир материального безумия, Победившей Вещи [чей технологический аспект и общая меланхолия в описательных практиках странно-родственны (¿а так ли уж странно?) романам метамфетаминового фантаста Ф.К.Дика] — в чем, конечно, наивно усматривать «критику капитализма» [в духе — о господи! — Драйзера]. Любые идеологические толкования чужды прозе Уоллеса, ведь герметизм этой прозы таков, что ей, кажется, вообще не нужны внешние подпорки. Она самоценна, как волшебный замок внутри snow globe.

And of course, эта проза зубодробильно-рефлексивна [иногда до степени врачебной патологии, описать и «выписать» каковую мог только глубоко «прохававший» ее человек (по итогу, однако, все равно взошедший на приставной стул собственного патио, в чем угадывается настоящая, не вполне (и не столько) литературная драма)]. Персонажи Уоллеса могут быть нелепы-смешны-гротескны, но все в них повествует о хождении по краю, всамделишной трагедии и близком «коллапсе» [и разумеется, эта антично-фатальная в своем «сердечнике» проза куда ближе «патентованному» модернистскому отчаянью, а не послевоенной «смешливой» редукции оного (соприкасаясь с коей порой трудно удержаться от грубых филиппик, заканчивающихся термином «половое бессилие»)]. Они — про горечь жизни, а не глумление над ней.

Last [but not least], это абсолютно фрейдистская проза Осознания и Преодоления Травмы, [привет русской литературе «тридцатилетних», мало того что запаздывающей на пару писательских поколений, так еще и разрабатывающей тему сугубо провинциальными средствами, как гимназист на выселках уездного городка] но и здесь ДФУ заходит дальше многих, творя целые [психоделически-суицидальные] миры на кончике пера, так что за любую из составивших Oblivion новелл иной хороший [среднего помола] писатель продаст не только душу, но и всю родню до седьмого [¿десятого?] колена. A Wiz.

В завершение о субъективном. Знаю, что fandom ценит новеллы Mister Squishy [классический ДФУ-style-текст, вызывающе-пост- по форме, но апатично-истеричный по внутреннему (артикулируемому) чувству] и — особенно — Good Old Neon, [хитро закрученный исповедально-философский монолог (если и говорить о «завещании», то применительно к нему)] однако мне показалось, что полнее всего мастерство Уоллеса раскрывается в более минорных вещах: Another Pioneer [где в сжатой (буквально 15-20 страниц) пародии на «Сто лет одиночества» ДФУ дает панораму взлета и краха литературы Модерна (и модернистского проекта как такового): пессимистичный, но в полной мере (/весе) трезвый очерк] и — первостепенно — заглавном Oblivion, чья концовка натурально «взрывает мозг», [поднимая на (¿воздух?) и статус рассказчика, и фабулу per se, ставя под сомнения даже и когнитивные способности «идеального читателя» (то есть меня, кхе)] а стиль настолько неудобоварим, что, право, в ряду известных [мне] книжных nightmares этот — кошмарнее всех.

Даже не знаю, что сказать про этот сборник, потому что, с одной стороны, не хочется ставить Уоллесу ничего ниже четверки - и, потом, "Мистер Пышка" и особенно "Душа не кузница" это действительно вышак-вышак, текстуальная и эмоциональная филигранность "Бесконечной шутки" в миниатюре, - а с другой стороны, титульный текст и особенно "Канал страданий" производят впечатление неудавшихся экспериментов, где ДФУ немножко сам себя перемудрил. Мне они напомнили о невыносимом tedium некоторых ранних рассказов Гэсса в "In the Heart of the Heart of the Country" (я на нее когда-то очень сильно - может, и не совсем справедливо - ругалась). (Кишечно-пищеварительная тематика "Канала" меня, если что, не смущает, хотя с учетом квази/гиперреалистического сеттинга хотелось бы получить больше информации о, гм, творениях Молтке - по сути ничего, кроме экстравагантного способа производства, мы о них не узнаем). Думаю, я когда-нибудь эту книгу перечитаю - может, и в оригинале, потому что ближе к концу Карпов как будто устал ее переводить (или корректорка вычитывать) и на читательницу посыпались лексические и даже грамматические ошибки в неожиданном изобилии. А пока мой вердикт какой-то вот такой. Кстати, всеобщую любовь к "Старому доброму неону" я тоже не то что бы разделяю, хотя рассказ хороший.

Забвение – последний вышедший сборник рассказов небезызвестного писателя. На мой взгляд, очень крутой и плотный. С темами иногда для меня совершенно неожиданными. Например, один рассказ довольно детально рассказывает об устройстве фокус-опросов в крупной компании, другой – об энтомологе, невольно ставшим причиной трагедии, и его матери, неудачно сделавшей пластическую операцию, а в третьем вам пересказывают случайно услышанной в самолёте беседу, которая вращается вокруг перелома в жизни далёкого южноамериканского племени.

Написано всё очень объемно: ты как будто листаешь книжку-панораму (такую как в детстве) или переключаешь слайды диафильма. И не знаю, как объяснить, но слог скорее живой, чем литературный. Нет этого чуточку пыльного привкуса от натянутых и напряжённых фраз, который бывает возникает при прочтении художественной литературы. Это не слепок жизни, а как будто бы сама жизнь.
Возможно, этого ощущения помогает добиться то, что во многих рассказах главное остаётся в стороне и впечатления, которые передаются нам, опосредованные: обрывки мыслей, воспоминаний. Многие рассказы фиксируют момент, который, как оказывается впоследствии, становится самым важным в жизни героя, хотя в тот момент он ещё полон надежд на что-то иное. Несмотря на разнородную тематику, в них есть что-то общая: размышления о дорогах, которые увели не туда, о смысле, который так и не нашёлся, переживания о том, что всё так и осталось в стороне, что ты не смог ответить на ожидания других людей. Но всё это уложено слоем самоиронии, в которой намешано осознание того, насколько типичны на самом деле эти мысли, несмотря на ощущение их как уникальных.

Наверное, ключом сборника можно назвать рассказать о мальчике-вундеркинде, ставшего шаманом в племени, к которому стали выстраиваться очереди за получением ответов, но который утратил свою силу и положение после коварно заданного вопроса.
Такие вопросы возникают и у других героев сборника. И они неизбежно спотыкаются об них.
Как и все мы.

Если вы никогда не страдали, но хотите – заведите ребенка.
⠀
Так написал Дэвид Фостер Уоллес в одном из рассказов сборника «Забвение».
⠀
А если вы не готовы заводить ребёнка или у вас есть и всё равно не то, почитайте Дэвида Фостера Уоллеса. Ошеломляющие страдания.
⠀
В «Забвении» мы смотрим, как патологически тревожные люди пытаются справиться с жизнью. Получается у них так себе, прямо скажем. У кого-то полузаконными методами серединка на половинку вырисовывается подобие борьбы, а кто-то всухую проигрывает. И автор даже не дописывает концовки, обычно такая манера оставляет надежду, не в этот раз.
⠀
Первое впечатление у меня было как от Чехова – вроде нормально, жизнь не огонь, да все там будем, чего уж. А потом чпок – и читатель с головой в море печали. И автор вроде как советует смириться (не напрямую! моя интерпретация), дело мол житейское. А читатель кричит – серьезно?! Что ты такое говоришь?!! Невыносимо совершенно.
⠀
Текст сам по себе держит в напряжении, то и дело приходится задуматься об аббревиатуре или слове, которое употребляется в непривычном значении.
⠀
Нагромождение слов незаметно роет яму отчаяния, в которую читатель ухает внезапно бесповоротно парализующе.
⠀
Кошмар. Великолепная книга.

Я так бодро ворвалась в "интеллектуальную" литературу пару лет назад - сначала философские романы, модерн, постмодерн, всё так гладко идёт, только об Миллера споткнулась - не всё поняла,но глубоко и остро, моё уважение  автору - и помчала дальше.
И тут случился Уоллес.
Нет, ребята, до него я не доросла.
Сложный слог, тяжёлые темы. Если есть какая-то семиотика, то я её не разглядела, потому что даже по верхам трудно.
Возможно, когда-нибудь. Не сейчас.

Да, я знаю, что это не повод ставить книге маленькую оценку, но объективнотя на книгу взглянуть не могу, а субъективно -  в итоге бросила и не дочитала.