Уходящие острова

О Распутине:

Виделся я с В.Г. Распутиным –тут драма тягчайшая, дух раненый. Он – весь страдание, и никакое советничество у президента его от этого страдания не загородит.

Об Астафьеве:

Художник в Викторе Петровиче уходит дальше человека, и он их сам в себе порой не может примирить и срывается. Но всё-таки подвигается вперёд и только молит Бога, чтобы хватило сил договорить всё до конца.

...Нет ничего ненавистнее человеком, чем скучное добро, глупая честность незаметной работы, бесславное милосердие к своим деревенским старикам, а в литературе – серьёзное внимание к тому как человек живёт, работает и умирает... как раздумаешься, то неинтересен жизни, обществу и искусству более всего обыкновенный человек, и то именно, на чём стоит мир.

Народное мнение, мы уже видели, ветренно, как девица, а гуманизм – только пустотелое слово, которое можно поворачивать как угодно.

Для меня и в искусстве-то и в культуре спасение только в том, что нам достанет отваги говорить банальности –о добре, милосердии, любви к детям, ответах перед могилами и т.д.

Я вот только и бываю по-настоящему уравновешен, когда прячусь в монастыре без TV, радио, газет. Нахожусь среди прекрасных старых книг тамошней библиотеки, вековечного порядка служб, долгих вечерних бесед при свете цветущих яблонь о том, о чём всегда в эти часы говорили в монастырях, так что подсядь к нам Достоевский или Серафим Саровский, то и они бы не заметили сбоя во времени, да и мы тоже.

Оскорбительно жить в напрочь изувеченном мире, потерявшем всякие нравственные ориентиры.

Обнаружил в себе странное двоение – консерватор во мне ищет удержания старых институтов, модернист не хочет смириться с тем, что город должен перестать строиться и существовать в декоративной недвижности для услады заезжего толстосума.

...Мне, наверно, надо бы благодарить время, обнаружившее, что, оказывается ничего из того, что я исповедовал, не нужно, и в эгоизме своём не умён. Надо бы собирать душу, проститься с отвлечённостями, оставить вечное, неутомимое, праздное желание разрешить мысль и взяться за простую ежедневную, человечески необходимую работу: бороться с чиновниками, хлопотать за обиженных историей и судьбой, обнажать язвы отечества, чтобы скорее зарубцевались.

...Мир не революциями живёт, что в них история только болеет со всеми внешними признаками недуга – высокая температура, блестящие глаза.

Ещё раз выпала мне на роду возможность убедиться в бессмысленном неразумии истории, у которой никто ничему не желает учиться.

Будем бережны друг к другу, потому что бережность двоих это уже много.

Я тут поездил по детским домам,поглядел на детей, на быт их, и почему-то мне показалось, что более нигде в мире этого нет и не должно быть. Что, может быть нигде нет и такого института,как лишение материнства. Особенно поразили «династии»... Все слова и литературные заботы после этого надолго кажутся стыдной забавой.

О Пришвине:

Загадочный детский писатель, у которого для детей нет ничего. И жуткий (если двери прикрыть, чтобы никто не подслушал) зануда, которому, по правде-то, для учения потребны не восемь томов,а вполне достаточен один плотный... Не знаю, как и выходить буду, тем более, что мне уже не хочется ни «Лисичкин хлеб» вставлять, ни «Дедушку Мазая» –опостылевших читателю в тысячах изданий.

Невиновные – они самые безжалостные. Иезуиты и крестоносцы сплошь в белых одеждах хаживали и оттого кровь лили легко. Если мир погубят, то именно невиноватые, кто не сам кается, а только других к тому понуждает.

...Устные собрания не всегда нужно переводить в публикацию, потому что запал сиюминутности, импровизация и порыв, вынутые из контекста минуты глядят невнятицей, а то и глупостью, хотя,может, и надо нашего брата учить не высовываться, пока не взвесишь, что же ты хотел сказать.

Что за несчастье матушка-Россия, всё-то в ней через край, всё вперехлёст, всё как-то набок и чаще в другую сторону. Видно, надо жить одной работой, одним своим прямым делом и по возможности вовсе на улицу носа не казать.

Лучше, вероятно, стариться и погибать вместе со временем, оставаясь его пассивным свидетелем, чем писать эти отвлечённые неуловимости, которые всегда можно отложить на потом.