Парадоксия. Дневник хищницы

Нарушение равновесия плохо действует на чувствительную душу.

Он действительно был проповедником-миссионером. Целых два года. И до сих пор до конца не избавился от «мёртвой хватки» религии, хотя и старался, очень старался.

Я никогда не могу вовремя остановиться.

…жертва под маской палача.

Нью-Йорк - это город, который боится своего отражения, но в то же время готов любоваться им вечно.

Застой - это смерть для любых отношений.

Когда сердечные струны дрожат наиграем разрыва, разум всегда берёт верх и спасает его от терзаний, во многом надуманных: несчастной любви, неудачно сложившихся отношений и уязвлённого самолюбия.

Когда я в таком состоянии, я не люблю, чтобы кто-то ко мне прикасался, смотрел на меня, пытался заговорить. Я хочу лишь одного: чтобы меня оставили в покое. Больной котёнок, забившийся в угол кровати. Оставьте его - он поправится сам.

То, что нас объединяет и связывает, - потребность всё время давить на газ.

Решила, что пора прекращать беспорядочные половые связи, и похерила всех кандидатов, не подпадающих под определение «выше среднего».

Существует немало способов не работать и при этом не потерять работу. Я знала их все.

Нельзя мешать людям оттягиваться.

В Нью-Йорке нельзя не сойти с ума. Здесь самый воздух - как психотропный наркотик, ускоряющий пульс. И, как всякий наркотик, на него очень быстро подсаживаешься; и вот тогда возникает то самое чувство, что ты весь грязный. У тебя ощущение, что ты гниёшь изнутри.

У меня всегда был мужской характер. Большинство мужчин не выдерживают поединка. И это приводит их в бешенство. Их мгновенно переклинивает. Они тут же бросаются в бой, чтобы удержать главенствующее положение. Показать кто тут царь, бог и господин.
Со мной - либо серия из двух коротких ударов, либо война не на жизнь, а на смерть

Он утверждал, что разум в нем преобладает над чувствами. Когда сердечные струны дрожат на грани разрыва, разум всегда берет верх и спасает его от терзаний — во многом надуманных, — несчастной любви, неудачно сложившихся отношений и уязвленного самолюбия. В общем, ничто его не пробивает. Для меня это было как вызов: пробить.

История, низведенная до тысячи кадров, разметавшихся в воздухе, как разрозненные фрагменты с порванной пленки в старом кинопроекторе.

Я всегда была очень тщеславной. И только тщеславие меня спасло. Не дало мне сойти с ума. Не дало выпасть за борт. Я во всем доходила до крайности — в страсти, в жадности, в ненасытности. Но я всегда знала, когда надо сказать себе «хватит». Когда надо сдержаться. Я всегда знала, где надо остановиться, чтобы все-таки не свалиться в волчью яму ненависти к себе, пагубного привыкания и депрессии.