Цитаты из книги Полночь, XIX век

«Надо переменить место, — думает она. — Уехать куда-нибудь подальше, где будет новое. Бежать отсюда, бежать!»

И вдруг вспоминаются ей Володины слова:

— И там будет стена. Везде стена.

«Некуда бежать!»

И в отчаянии она ломает бледные, прекрасные руки.

В нашем деле бабы — бич божий!

Впрочем, в этой сентиментальности было нечто, что наблюдается у закоренелых и хладнокровных убийц, которые, вырезав на своем веку десятки людей, вдруг сюсюкают над каким-нибудь слюнявым младенцем или шелудивым щенком.

Казалось, вот-вот, одно усилие – и всё будет ясно. Но это усилие так и не было сделано, и он никогда не вспомнил, не понял.

И в эту самую минуту у всех появилось одно ощущение, что совершенно невероятно, чтобы все эти двадцать человек в чёрных сюртуках и блестящих цилиндрах убили этого одного, живого, простого человека, смотрящего на всех них сознательными живыми глазами.

Было холодно, всё тело пробирало мелкой дрожью, глаза резало, и было чувство глубокого несчастия, какое всегда испытывает насильно разбуженный человек.

Казалось, в лицо этого человека вошло то невыразимое бабье начало, какому обыкновенно сопутствует истерика.

Я кончил переводить, и некоторое время стояла полная тишина. Такая тишина бывает, когда внутри нас ищет выхода не переводимая ни на какие языки речь. Молча течёт она…

Возник беспорядок удовольствия – истинный порядок естества нашего.

Но я давно уже приучил себя ничему не удивляться.

Ничего не поняв, я понял, однако, что досок мне не дадут, и, не настаивая, удалился.

Что им история? эпохи? сполохи? переполохи? Я видел тех самых бродяг с магическими глазами, каких увидит этот же город в 2021 году, когда наш потомок, одетый в каучук и искусственный шелк, выйдет из кабины воздушного электромотора на площадку алюминиевой воздушной улицы.

Я редко бывал мрачен, тем более в ресторане.

Держа в кармане тридцать рублей, каждый понимал, что «человек – это звучит гордо». Они весили пятнадцать пудов хлеба – полгода жизни.