Illuminatus! Часть 1. Глаз в пирамиде

Он вспоминал тему «Аренда дома» на занятиях у профессора Орлока. «Говоря человеческим языком, все это сводится к тому, — говорил Хагбард, — что арендатор не имеет никаких прав, которые он мог бы успешно отстаивать в суде, а домовладелец не имеет никаких обязательств, которые он не мог бы нарушить без малейшего для себя риска». Орлок казался обиженным, а у студентов был такой потрясенный вид, будто Хагбард неожиданно вскочил и показал всей аудитории пенис. «Это уж как-то совсем прямолинейно», — сказал, наконец, Орлок…
<...>
«Автомобиль Фуллера — это рекламный трюк, эффектное шоу, — дымит профессор Калигари, — но он не имеет никакого отношения к кораблестроению». Хагбард бросает на него спокойный взгляд. «Напротив, — говорит он. — Эта машина имеет самое прямое отношение к кораблестроению». Как и на факультете права, остальные студенты встревожились. Хагбард начинает понимать: они пришли сюда не учиться, а получить бумажку, которая дает им право претендовать на определенную работу…

Базы стратегического военного командования США ожидают президентского приказа об атаке на Фернандо-По. Атланта Хоуп в Атланте, штат Джорджия, обращается к демонстрантам, протестующим против трусливой страусиной политики прокоммунистической администрации, которая, угрожая взорвать Санта-Исабель, одновременно не угрожает взрывами Москве и Пекину. Генеральный секретарь в России нервно перечитывает текст выступления, пока в его кабинете устанавливают телевизионные камеры («и, проявляя коммунистическую солидарность по отношению к свободолюбивому народу Фернандо-По…»). Глава китайской компартии, не сумев извлечь никакой пользы из учения Председателя Мао, гадает по И-цзину и в отчаянии смотрит на выпавшую гексаграмму 23. Девяносто девять процентов людей в мире ждут, когда их лидеры скажут им, что делать.

Джо делает себе еще один коктейль покрепче и качает головой.
— Но почему они так много оставляют у всех на виду? Ну ладно еще, эти поразительные вещи в мультфильмах про Багза Банни, о которых ты мне рассказывал. Но зачем они изображают пирамиду на долларовой купюре, где ее каждый день видят миллионы людей?
— А, черт, — говорит Саймон, — да ты посмотри, что сделал Бетховен, когда Вейсгаупт посвятил его в иллюминаты. Пошел домой и написал Пятую симфонию. Ты знаешь, как она начинается: та-та-та-ТАМ. Код азбуки Морзе для буквы V — и для римской цифры «пять». У всех на виду, ты верно говоришь. Им очень нравится вот так подсунуть что-нибудь людям под самый нос и потом наблюдать, как никто этого не замечает. Тем самым они подтверждают свое низкое мнение об остальном человечестве. Естественно, когда находится человек, способный замечать, его сразу же вербуют. Читай в Библии: «Да будет свет» — на первой же странице! И так все время. Здание Пентагона. «23 сваливай». Тексты рок-песен. Взять, например, «Люси в небесах с алмазами»[46] — что тебе еще нужно? Одним из самых дерзких был Мелвилл: самое первое предложение «Моби Дика»[47] говорит о том, что он ученик Хасана ибн Саббаха, но ты не найдешь ни одного филолога-мелвиллиста, который потянул бы за эту ниточку, хотя Ахаб — это сокращенная анаграмма имени «Саббах». Он снова и снова указывает нам, прямо или косвенно, на то, что Моби Дик и Левиафан — одно и то же существо и что Моби Дика часто видят одновременно в разных частях света, но ни один из миллиона читателей так и не догадался, на что он намекает. Он посвятил целую главу белому цвету и тому, почему белое на самом деле ужаснее черного; все критики упустили этот момент из виду.
— «Бог Осирис есть черный бог», — цитирует Джо.
— Верно!

— И все действительно подчиняется Закону Пятерок? — спрашивает Джо.
— Больше, чем ты думаешь, — спокойно замечает Диллинджер.
— Даже когда приходится иметь дело с социальной сферой, — добавляет Саймон. — Мы занимались исследованием культур, которые не контролировались иллюминатами, но которые, тем не менее, развиваются в соответствии с пятиступенчатой моделью Вейсгаупта: Verwirrung, Zweitracht, Unordnung, Beamtenherrschaft и Grummet. Это означает: Хаос, Раздор, Беспорядок, Бюрократия и Последствия. В настоящий момент Америка находится между четвертой и пятой стадиями. Или можно сказать, что старшее поколение в основном находится на стадии Beamtenherrschaft, а молодое быстро движется к Grummet.

Ну так вот, он долго трепался про Иисуса, Иегову, Библию и всякое такое, а потом на прогулке как-то раз спросил меня напрямик: «Как ты считаешь, может быть одна истинная религия?» Я только собрался ответить: «Чепуха, это все равно что сказать, что может быть честный коп», — но что-то меня остановило. Я почувствовал, что он спросил на полном серьезе и от моего ответа многое зависит. Так что я подбирал слова очень осторожно. И сказал: «Если она есть, то я о ней не слышал». А он так же спокойно отозвался: «Как и большинство людей».
— Через пару дней он снова вернулся к этой теме. А затем перешел прямо к делу, показал мне Священное Хао и все остальное. Я просто обалдел.

— Все подтверждается, — отозвался Джо со странным спокойствием. — Когда раскапывали Тлалока, дождь полил как из ведра. И с тех пор в Мехико идут не по сезону сильные дожди. Зуб отсутствовал справа, а у человека, убитого возле «Биографа», зуба не было слева. Обычными способами Билли Грэм попасть в Чикаго никак не мог, а значит, либо это была самая лучшая работа гримера в истории шоу-бизнеса и пластической хирургии, либо я был свидетелем самого настоящего чуда. В таком же духе все остальное, Закон Пятерок и прочее. Вы меня убедили. Я отказываюсь от членства в гильдии либеральных интеллектуалов. Ты видишь во мне отвратительный образец ползучего мистицизма.
— Готов попробовать кислоту?
— Да, — сказал Джо. — Я готов попробовать кислоту.

Джо ничего не видел: он чувствовал это — и это напоминало нейропаралитический газ мейс, который мгновенно его ослепил и ввел в оцепенение.
— Приди не в этой форме! — выкрикнул священник. — Именем Иешу Элохим и Сил, коих Ты страшишься, приказываю Тебе: приди не в этой форме! Йод Хе Ва Хе — приди не в этой форме!
Одна женщина от страха зарыдала.
— Замолчи, дура, — заорал на нее Саймон. — Не увеличивай Его Силу.
— Твой язык связан, пока я его не освобожу, — сказал ей священник, но переключение внимания дорого стоило; Джо почувствовал, как Это вновь набирает силу, и, судя по тому, как судорожно глотали воздух остальные, они почувствовали то же самое.
— Приди не в этой форме! — вопил священник. — Именем Золотого Креста, Рубиновой Розы и Сына Марии я приказываю тебе и требую: приди не в этой форме! Именем Твоего Владыки Хоронзона! Именем Пангенитора и Панфага, приди не в этой форме!
Послышалось шипение, с каким воздух заполняет вакуумную трубку, и на фоне резкого понижения температуры атмосфера начала проясняться.

МАСТЕР, НЕ ПРИЗЫВАЙ БОЛЬШЕ ЭТИ ИМЕНА.
Я НЕ ХОТЕЛ ТЕБЯ ИСПУГАТЬ.

Этот Голос стал для Джо самым ужасным впечатлением ночи. Он был угодливый, льстивый, постыдно заискивающий, но в нем по-прежнему скрывалась тайная сила, и всем было слишком очевидно, что священник обрел над ней власть лишь временно, и что они оба это знают, и что расплачиваться за эту власть придется дорого.

Об анархизме Джо ничего не знал, кроме того, что несколько знаменитых анархистов — Парсонс и Спайс (беспорядки 1888 года в Чикаго), Сакко и Ванцетти (Массачусетс) и поэт Джо Хилл, выходец как раз из уоббли — были казнены за убийства, которых они в действительности не совершали. Кроме того, анархисты стремились упразднить государство, и это казалось настолько абсурдным, что у Джо даже не возникало желания читать их теоретические или полемические труды. Однако теперь, испытывая все большее разочарование в традиционных подходах к политике, он с острым любопытством начал прислушиваться к речам уоббли и других анархистов. В конце концов, его любимый литературный герой говорил: «Когда исключишь все остальные возможности, оставшееся, каким бы невероятным оно ни казалось, должно быть истиной».
Как выяснил Джо, анархисты не собирались выходить из СДО. «Мы останемся и устроим им классную заваруху», — сказал один из них под бурные аплодисменты и возгласы одобрения в зале. Впрочем, такое редкое единодушие они проявили только по этому вопросу, во всех же остальных их взгляды резко расходились. Постепенно Джо начал различать отдельные позиции: анархистов-индивидуалистов, которые напоминали правых республиканцев (правда, хотели избавиться от всех функций государственного управления); анархо-синдикалистов и уоббли, которые напоминали марксистов (правда, тоже хотели избавиться от всех функций государственного управления); анархо-пацифистов, которые стояли на позициях Ганди и Мартина Лютера Кинга (впрочем, они тоже хотели избавиться от всех функций государственного управления); и группу, которую довольно нежно называли «чокнутыми», поскольку они стояли на совершенно непонятных позициях. Саймон находился в стане «чокнутых».

Собственно говоря, для Джозефа Малика все это началось несколькими годами раньше, когда одни люди пели религиозные гимны и непристойно бранились, а другие применяли против них слезоточивый газ и полицейские дубинки, и все это по поводу выдвижения кандидатом в президенты одного человека по имени Хьюберт Хорейшо Хамфри. Дело было в Чикаго, в Линкольн-парке, ночью 25 августа 1968 года. Тогда Джо не знал, что это было начало чего-то. Зато он отчетливо, до мозга костей прочувствовал, чему пришел конец: его вере в демократическую партию.
Он сидел с «озабоченными священниками» под крестом, который они установили. И с горечью думал, что вместо креста нужно было поставить надгробие. С надписью: Здесь покоится Новый Курс[27].
Здесь покоится вера в то, что все зло находится по ту сторону, в стане реакционеров и куклуксклановцев. Здесь покоятся двадцать лет надежд, мечтаний, пота и крови Джозефа Уэнделла Малика. Здесь покоится Американский Либерализм, забитый до смерти дубинками доблестных чикагских блюстителей порядка.

— Это собаки, — сказал Малдун. — Разумные говорящие собаки с Сириуса, Песьей звезды. Они прилетели сюда и сожрали Малика. Точно так же они сожрали того парня из Канзаса, но тогда они не успели завершить работу. — Он повернулся к столу и читает отрывок из служебной записки №8: «У него было разорвано горло, словно его терзали когти какой-то гигантской хищной твари. При этом сведений о пропаже хищных зверей из местных зоопарков не поступало». — Он ухмыляется. — Господи, я почти готов в это поверить.
— Это оборотни, — возразил Сол, тоже усмехаясь. — Пятиугольник — символ оборотней. Посматривай иногда телепрограммы для полуночников.

А вот еще одна версия происхождения иллюминатов, которая дается в книге каббалиста Элифаса Леви («История магии», Borden Publishing Company, Лос-Анджелес, 1963, стр. 65). Он утверждает, что было два Зороастра: настоящий, проповедовавший белую магию «правой руки», и ложный, который учил черной магии «левой руки». Он продолжает:
Авторству ложного Зороастра следует приписать культ материального огня и нечестивую доктрину божественного дуализма, которая в более поздний период породила манихейский гнозис и ложные принципы псевдомасонства. Этот Зороастр стал отцом той материалистической магии, которая привела к избиению магов. Истинная же их доктрина была сначала запрещена, а потом забыта. Вечно побуждаемая духом истины, Церковь была вынуждена осудить все, что состояло в дальнем или близком родстве с примитивным опошлением мистерий и скрывалось под такими названиями, как магия, манихейство, иллюминизм и масонство.

Мискатоникский университет, расположенный в Аркхеме (штат Массачусетс), никак не назовешь знаменитым, а если сюда и приезжают какие-то ученые чудаки, то только ради коллекции оккультных книг, переданной в дар университетской библиотеке покойным доктором Генри Армитиджем. Но мисс Дорис Горус, библиотекарь, никогда не видела более странного посетителя, чем этот профессор Дж. Д. Маллисон, который заявил, что приехал из Дейтона, штат Огайо, хотя говорил с явным нью-йоркским акцентом. Принимая во внимание его скрытность, она ничуть не удивилась, что он просидел целый день (26 июня 1969 года) над редким экземпляром «Некрономикона» Абдула Альхазреда в переводе доктора Джона Ди. Именно этой книгой интересовалось большинство приезжих чудаков; ею или «Книгой священной магии Абрамелина».
Дорис не нравился «Некрономикон», хотя она считала себя эмансипированной и свободомыслящей молодой женщиной. В книге было что-то тяжелое или, если быть до конца откровенной, извращенное — причем не в приятно-возбуждающем, а в каком-то болезненно-тошнотворном и пугающем смысле. Все эти странные иллюстрации, всегда окаймленные напоминающими здание Пентагона в Вашингтоне пятиугольными рамками, на которых люди совершают изощренные половые акты с какими-то странными тварями, и на людей-то не похожими. Дорис искренне считала, что старый Абдул Альхазред видел такие картинки, накурившись дурной травы. А может, там было и что-то посильнее, чем трава. Она запомнила одну фразу из текста: «Только тот, кто вкушает некоторое алкалоидное растение, коего название лучше не раскрывать непросветленным, может, будучи во плоти, узреть шоггота». «Интересно, что такое шоггот, — иногда думала Дорис. — Наверное, одна из тех мерзких тварей, с которыми люди на иллюстрациях вытворяют все эти похотливые штуки. Точно».
Она обрадовалась, когда Дж. Д. Маллисон наконец ушел и она смогла вернуть «Некрономикон» на его закрытую полку. Она вспомнила краткую биографию старого безумного Абдула Альхазреда, которую написал и тоже передал библиотеке доктор Армитидж: «Провел семь лет в пустыне и утверждал, что посещал Ирем, запретный город, упоминаемый в Коране и основанный, по мнению Альхазреда, еще до появления человека…» Вот глупость! Кто мог строить города, пока не появились люди? Эти шогготы? «Мусульманин лишь формально, он поклонялся существам, которых называл Йог-Сотот и Ктулху». И эта коварная строчка: «По свидетельству его современников, смерть Альхазреда была одновременно трагической и странной: говорили, что он был съеден заживо невидимым чудовищем посреди рыночной площади». Дорис вспоминала, что доктор Армитидж был таким милым стариком, пусть даже его разговоры о каббалистических числах и масонских символах порой казались немного странными; зачем же он собирал такие гадкие книги, написанные страшными людьми?

23 апреля 1970 года была тридцать пятая годовщина убийства Артура Флегенхеймера (он же Голландец Шульц), но унылая компания вовсе не собиралась отмечать эту дату. Это были «Рыцари христианства, объединенные верой» (в Атлантиде такая группа называлась «Булавы Лхува Керафата, объединенные истиной»), и их президент, Джеймс Дж. Трепомена (он же Улыбчивый Джим), заметил среди делегатов бородатого и, следовательно, подозрительного молодого субъекта. Такие типы не бывают членами «Рыцарей христианства, объединенных верой», но зато часто оказываются наркоманами. Улыбчивый Джим велел распорядителям из агентства «Энди Фрейн» зорко присматривать за молодым человеком и не дать ему «отмочить какую-нибудь шутку», а сам поднялся на трибуну, чтобы прочесть лекцию на тему «Сексуальное воспитание: троянский конь коммунизма в наших школах». (В Атлантиде лекция называлась «Числа: кальмаровая ловушка для безверия в наших школах». Все та же чушь на протяжении тысячелетий.)

— Я никогда не встречал девушку, то есть женщину, которая верила бы в капиталистическую экономику и при этом хорошо трахалась.
— Какая связь между твоими трогательными подружками и ценами на золото? Сомневаюсь, что ты когда-нибудь встречал женщину, которая верила бы в реальное капиталистическое невмешательство государства в экономику. Вряд ли такую женщину можно встретить в твоих лево-либеральных кругах. — Мэвис взяла меня за руку и повела в кабинку. Она сбросила с себя плащ и аккуратно расстелила его на полу. На ней были узкий черный свитер и синие джинсы, плотно облегавшие тело. Она стащила через голову свитер. Лифчика на ней не было, и я увидел ее конусообразные груди размером с яблоко, увенчанные сосками-вишенками. Между ними было темно-красное родимое пятно. — Ты представляешь себе капиталистическую женщину как «никсонеточку» образца 1972 года, которая верит в эту сраную корпоративную, социалистическую, ублюдочную фашистскую смешанную экономику, которой Фрэнк Рузвельт облагодетельствовал США. — Она расстегнула широкий черный ремень, молнию на джинсах и с усилием стянула их с бедер. Я почувствовал, как в штанах у меня зашевелилось. — Женщины, борющиеся за свободу, хорошо трахаются, потому что знают, чего хотят, а то, чего они хотят, им очень нравится. — Джинсы упали на пол, открыв трусики золотистого цвета из какого-то странного синтетического материала, похожего на металл.
Разве можно в таких условиях познавать факты, тяжелые и острые, и потом не забывать о них?

А тем временем в одном из универмагов Хьюстона появилась совершенно странная, хотя на первый взгляд ничем не примечательная часть всей мозаики. Это была табличка, гласившая:
НЕ КУРИТЬ. НЕ ПЛЕВАТЬ.
Она заменила провисевшую на стене главного торгового зала многие годы прежнюю табличку, которая требовала лишь
НЕ КУРИТЬ.
Это едва заметное изменение повлекло за собой весьма ощутимые последствия. Универмаг обслуживал лишь очень богатых людей, и постоянные покупатели не возражали, когда им запрещали курить. В конце концов, все понимали, что такое пожар. Но вот в дополнительном запрещении плевков они усмотрели оскорбительный оттенок. Безусловно, они были не из той породы людей, которые плюют на пол. По крайней мере, ни один из них не плевал на пол уже через месяц, ну максимум через год после того, как разбогател. Да, требование было явно нетактичным. Накапливалось негодование. Продажи упали. А число членов хьюстонского отделения «Божьей молнии» возросло. К тому же членов богатых и влиятельных.
Как ни странно, администрация универмага не имеет никакого отношения к этой табличке.

— Наш долг, наш священный долг — защитить Фернандо-По, — уверяла Атланта Хоуп аплодирующую толпу в Цинциннати в тот же день. — Неужели мы будем ждать, пока красные безбожники высадятся у нас в Цинциннати? — Толпа зашумела, бурно выражая нежелание ждать так долго. Они ожидали высадки красных безбожников еще с 1945 года, и к настоящему времени уже не сомневались, что эти подлые трусы вообще не собираются здесь высаживаться и, значит, нужно с ними встретиться на их территории. Но тут группа немытых, длинноволосых, странно одетых студентов из Антиохского колледжа начала скандировать: «Я не хочу умирать за Фернандо-По». Разъяренная толпа двинулась к ним: наконец-то появились реальные красные для битья… Вскоре к месту действия неслось семь карет «скорой помощи» и тридцать полицейских машин.
(Впрочем, еще каких-то пять лет назад Атланта придерживалась совсем других взглядов. Когда «Божья молния» откололась от «Освобождения женщин», она выступала под лозунгом «Долой сексизм», и ее первыми мишенями были книжные магазины для взрослых, образовательные программы по половому воспитанию, мужские журналы и зарубежные фильмы. Только после знакомства с Улыбчивым Джимом Трепоменой из «Рыцарей христианства, объединенных верой»[17], Атланта узнала, что мужское превосходство и оргазмы были частью Международного Коммунистического Заговора. Вот тогда-то и произошел окончательный разрыв между «Божьей молнией» и ортодоксами из «Освобождения женщин», поскольку в то время ортодоксальная фракция трубила, что мужское превосходство и оргазмы являются частью Международного Капиталистического Заговора.)

Но вот мне уже стукнуло семнадцать лет, Кеннеди убит, страна начинает трещать по швам, и мы больше не битники, мы теперь хиппи, и главное, что надо сделать, — это отправиться на Миссисипи. Вы когда-нибудь были на Миссисипи? Знаете, что говорил доктор Джонсон о Шотландии? «Лучше всего говорить, что Бог создал ее с какой-то целью, но ведь то же самое можно сказать и об Аде». Вычеркиваем Миссисипи; в нашем повествовании об этом больше ни слова. Следующая остановка — Антиохский колледж в старом добром Йеллоу-Спрингс (штат Огайо), где по причинам, о которых вы скоро догадаетесь, я специализировался по математике. На прилегающей к колледжу территории бурно разрасталась конопля, и этот уголок дикой природы тянул нас, словно магнитом, к знаниям. Можно было выйти туда ночью, нарвать травки на неделю с женских конопляных растений, спать под звездами с женщиной — настоящей женщиной, а не растением, — затем проснуться поутру с птицами, кроликами и всей этой утраченной Америкой Томаса Вулфа: камень, лист, ненайденная дверь и все такое, а потом отправиться на лекцию, чувствуя легкость и желание учиться. Однажды я проснулся, когда по моему лицу бежал паук, и подумал: «Вот, по моему лицу бежит паук», — и бережно стряхнул его: «Ведь это и его мир». Хотя в городе я бы его убил. То есть я хочу сказать, что антиохская жизнь была сплошным кайфом, но она ничуть не подготовила меня к возвращению в Чикаго и к Химической Войне. Нет, до 1968 года я еще не нюхал газа «мейс», но зато умел читать знамения. Пусть они говорят вам, братья и сестры, что это загрязнение окружающей среды. Это самая настоящая Химическая Война. Они истребят нас всех ради лишнего доллара.

Саймон получил то еще образование. Понимаешь, если твои родители анархисты, то чикагская школа сделает все, чтобы отшибить тебе мозги напрочь. Представьте меня школьником в 1956 году, в классе, на одной стене которого висит портрет Эйзенхауэра с лицом Моби Дика, на другой — портрет Никсона с усмешкой капитана Ахаба, а между ними, на фоне обязательной звездно-полосатой тряпки, стоит Мисс Дорис Дэй[15] (или ее старшая сестра?) и велит ученикам отнести домой буклеты, разъясняющие их родителям, почему им обязательно следует голосовать.
— Мои родители не голосуют, — говорю я.
— Эта брошюра как раз им и объяснит, почему нужно голосовать, — отвечает она с поистине неподражаемой, лучистой, солнечной и по-канзасски сентиментальной улыбкой Дорис Дэй. Учебный год только начался, и она еще не слышала обо мне отзывов учителей, которые преподавали в моем классе в прошлом году.
— Я уверен, что ничего не получится, — отвечаю я как можно вежливее. — По их мнению, нет никакой разницы, кто займет Белый дом: Эйзенхауэр или Стивенсон. Они считают, что все равно командовать будет Уолл-стрит.
Туча закрыла солнце. Сразу потемнело. Ее не готовили к такому повороту там, где штампуют все эти копии Дорис Дэй. Поставлена под сомнение мудрость Отцов. Она открывает и закрывает рот, потом снова открывает и закрывает, и наконец, делает такой глубокий вдох, что у всех мальчиков в классе (все мы в пике полового созревания) при виде ее взмывшей и опавшей груди наступает эрекция. Все молят Бога (за исключением меня, поскольку я, конечно же, атеист), чтобы их не вызвали и им не пришлось встать.
— Только подумайте, в какой замечательной стране мы живем, — наконец выдохнула она. — Даже люди с такими убеждениями могут высказывать их вслух, не опасаясь попасть в тюрьму.
— Чушь собачья, — говорю я. — Мой папа столько раз садился в тюрьму и выходил из нее, что там уже пора поставить турникет специально для него. И мама моя тоже. Да вы сами попробуйте выйти в этот город с подрывными листовками — и посмотрите, что получится.
Естественно, после школы меня встречает банда патриотов из расчета семеро против одного. Они выбивают из меня дерьмо и заставляют целовать их красно-бело-синий тотем. Дома не лучше. Мама — убежденная анархо-пацифистка, ну там, Лев Толстой и все такое, и она вытягивает из меня признание, что я не отвечал ударом на удар. Мой папа — настоящий уоббли, радикал, и ему хотелось бы, чтобы хотя бы один из патриотов получил от меня сдачи. Сначала они полчаса дружно ругают меня, а следующие два часа ссорятся уже друг с другом. Бакунин сказал так, а Кропоткин сказал эдак, а Ганди сказал еще что-то, а Мартин Лютер Кинг — спаситель Америки, да твой Мартин Лютер Кинг — проклятый идиот, который продает народу утопический опиум, и все в таком духе. Сходите в Уоббли-Холл или в книжный магазин «Солидарность», и вы услышите там все тот же вечный и не затихающий спор на повышенных тонах и в самых крепких выражениях.

Сол взял девятую записку, решив узнать больше фактов (или так называемых фактов), прежде чем продолжать дальнейший анализ. И тут его осенило.
Какую бы задачу ни ставили перед собой иллюминаты, она не была выполнена. Доказательство: если бы они достигли цели, то перестали бы устраивать тайные заговоры.
Поскольку на протяжении человеческой истории почти все было опробовано, надо выяснить, что еще не опробовано (по крайней мере, в широких масштабах) — и это будет тем состоянием, к которому иллюминаты пытаются привести остальное человечество.
Капитализм опробован. Коммунизм опробован. В Австралии опробован даже единый налог Генри Джорджа. Фашизм, феодализм и мистицизм тоже опробованы.
Никогда не был опробован анархизм.
Анархизм часто ассоциируется с убийствами. Им увлекались такие вольнодумцы, как Кропоткин и Бакунин, а также религиозные идеалисты вроде Толстого и Дороти Дэй из Движения рабочих-католиков. В основном анархисты, как и Иоахим Флорский, жаждали перераспределения богатств. Но однажды Ребекка рассказала ему о произведении, считавшемся классикой анархической литературы, — книге Макса Штирнера «Единственный и его собственность». Эту книгу называют «библией миллиардеров», поскольку в ней подчеркиваются преимущества, которые крепкий индивидуалист получит в лишенном государственности обществе. А ведь до того, как стать банкиром, Сесил Родс был всего лишь искателем приключений. Итак, иллюминаты были анархистами!
Все сходится: разрозненные узоры аккуратно вписываются в стройную систему.
Теперь Сол уверен.
И он ошибается.