Да здравствует Фикус!

Самая страшная пощечина – та, на которую у тебя нет возможности ответить.

– Есть одно маленькое затруднение – я не хочу.

Узы денег покрепче кровного родства.

Господи, не надо благодати - лучше подкинь деньжат, Отец небесный!

Жуть продирает – деньги, деньги! За квартиру, налоги, жалование не прибавят, счет от директора школы, транспорт, ботинки для детей. Да, еще страховой полис, еще кухарке заплатить. И, боже мой, жена вроде опять беременна! А я достаточно громко смеялся, когда начальник вчера пошутил? И опять срок за пылесос в рассрочку.

Нет, вероятно, большей жестокости к ребенку, чем отправить его в среду деток значительно богаче.

Сокровенные чувства родни к покойному наиболее точно и конкретно измеряются весом надгробия.

Вера, надежда, деньги – лишь святому под силу сохранить первые две без третьего.

Любой тут знал, что суть рекламы – наглый торгашеский обман.

– Гордон, надоело уже тупое мужское долдонство! «Женщины то», «женщины се», как будто все они абсолютно одинаковы.
– Конечно, одинаковы! О чем всякая женщина мечтает кроме надежного семейного бюджета, пары младенцев и уютной квартирки с фикусом?
– Господи, твои фикусы!
– Нет, дорогая, фикусы твои! Твое племя их холит и лелеет!

милое дело – обличать гниющий мир, жуя деликатесы, попивая прекрасное вино.

Безденежье не спасает от денег, а как раз полностью им подчиняет.

И разумеется, как все жирные, таковым он себя никак не признавал, предпочитая определения уклончивые: "плотный", например, или "дородный", а ещё лучше "здоровяк". Толстяки просто обожают, когда их называют здоровяками.

Нет денег, просто-напросто нет денег, твердил Гордон привычное заклинание. Все из-за денег, все! Напишешь тут хоть стишок, когда колотит из-за пустого кошелька! Мысль, вдохновение, энергия, стиль, обаяние – все требует оплаты наличными.

"...суть всей современной коммерции - надувательство"

Чистейший книжник; одинокое чудаковатое создание, робеющее молвить слово и явно склонное изобретательно тянуть с бритьем.

...зарываясь башмаками в сплошь устилавшую тротуар сухую опавшую листву. Вороха шуршали и золотились, как хлопья готовых американских завтраков, будто хозяйка великанша просыпала на склон всю пачку необходимых по утрам хрустяшек.

Хотя весна, осень — какая теперь разница цивилизованному человеку? В городах вроде Лондона смену сезонов, кроме показаний термометра, указывает лишь мусор на тротуаре. Конец зимы — топаешь по ошметкам капустных листьев, в июле под ногами — россыпь вишневых косточек, в ноябре — пепел фейерверков, к Рождеству — апельсиновые корки. Вот в старину для людей, просидевших месяцами в хижине на сухарях и солонине и дождавшихся свежего мяса и овощей, весенние восторги, конечно, имели смысл.