Цитаты из книги Черно-белое кино

Попытка утешенья Все непреложней с годами, все чаще и чаще, я начинаю испытывать странное чувство, словно я заново эти листаю страницы, словно однажды уже я читал эту книгу.

Мне начинает все чаще с годами казаться — и все решительней крепнет во мне убежденье — этих листов пожелтевших руками касаться мне, несомненно, однажды уже приходилось.

Я говорю вам — послушайте, о, не печальтесь, о, не скорбите безмерно о вашей потере — ибо я помню, что где-то на пятой странице вы все равно успокоитесь и обретете.

Я говорю вам — не следует так убиваться, о, погодите, увидите, все обойдется – ибо я помню, что где-то страниц через десять вы напеваете некий мотивчик веселый.

Я говорю вам — не надо заламывать руки, хоть вам и кажется небо сегодня с овчину — ибо я помню, что где-то на сотой странице вы улыбаетесь, как ничего не бывало.

Я говорю вам — я в этом могу поручиться, я говорю вам — ручаюсь моей головою, ибо, воистину, ведаю все, что случится следом за тою и следом за этой главою.

Я и себе говорю — ничего, не печалься. Я и себя утешаю — не плачь, обойдется. Я и себе повторяю — ведь все это было, было, бывало, а вот обошлось, миновало.

Я говорю себе — будут и горше страницы, будут горчайшие, будут последние строки, чтобы печалиться, чтобы заламывать руки, — да ведь и это всего до страницы такой-то.

Светлый праздник бездомности, тихий свет без огня. Ощущенье бездонности августовского дня.

Ощущенье бессменности пребыванья в тиши и почти что бессмертности своей грешной души.

Вот и кончено полностью, вот и кончено с ней, с этой маленькой повестью наших судеб и дней,

наших дней, перемеченных торопливой судьбой, наших двух переменчивых, наших судеб с тобой.

Полдень пахнет кружением дальних рощ и лесов. Пахнет вечным движением привокзальных часов.

Ощущенье беспечности, как скольженье на льду. Запах ветра и вечности от скамеек в саду.

От рассвета до полночи тишина и покой. Никакой будто горечи и беды никакой.

Только полночь опустится, как догадка о том, что уже не отпустится ни сейчас, ни потом,

что со счета не сбросится ни потом, ни сейчас и что с нас еще спросится, еще спросится с нас.

... Все проходит в этом мире, снег сменяется дождем, все проходит, все проходит, мы пришли, и мы уйдем. Все приходит и уходит в никуда из ничего. Все проходит, но бесследно не проходит ничего. И, участвуя в сюжете, я смотрю со стороны, как текут мои мгновенья, мои годы, мои сны, как сплетается с другими эта тоненькая нить, где уже мне, к сожаленью, ничего не изменить, потому что в этой драме, будь ты шут или король, дважды роли не играют, только раз играют роль. И над собственною ролью плачу я и хохочу, по возможности достойно доиграть свое хочу — ведь не мелкою монетой, жизнью собственной плачу и за то, что горько плачу, и за то, что хохочу.

"Прощание с книгой"

Как зарок от суесловья, как залог и попытка мою душу уберечь, море входит в эту книгу между строк: его говор, его горечь, его речь.

Не спросившись, разрешенья не спросив вместе с солнцем, вместе с ветром на паях, море входит в эту книгу, как курсив, как случайные пометки на полях.

Как пометки эти дюны, эта даль, этих сосен уходящих полукруг. Море входит в книгу, как деталь, всю картину изменяющая вдруг.

Всю картину своим гулом окатив, незаметно проступая между строк, море входит в эту книгу, как мотив бесконечности и судеб, и дорог.

Бесконечны эти дюны, этот бор, эти волны, эта темная вода. Где мы виделись когда-то? Nevermore. Где мы встретимся с тобою? Никогда.

Это значит, что бессрочен этот срок, это время не беречься, а беречь. Это северное море между строк, его говор, его горечь, его речь.

Это север, это северные льды сосен северных негромкий разговор. Голос камня, голос ветра и воды, голос птицы из породы nevermore.

... Все уже круг друзей, все уже круг знакомых лиц и дружественных рук. Все шире круг потерь, все глуше зов ушедших и умолкших голосов. Уже друзей могу по пальцам счесть, да ведь и то спасибо, если есть. Но все плотней с годами, все плотней невидимых разрывов полоса. Но все трудней с годами, все трудней вычеркивать из книжки адреса — вычеркивать из книжки имена, вычеркивать, навечно забывать, вычеркивать из книжки времена, которым уже больше не бывать, вычеркивать, вести печальный счет, последний счет вести начистоту — как тот обратный медленный отсчет перед полетом в бездну, в пустоту, когда уже – прощайте насовсем, когда уже – спасибо, если есть...

"Все уже круг друзей, тот узкий круг..."

Координаты времени условны. Привычно говорим – задолго до. До нас. До наших дней. До нашей эры. До Рима. До Пилата. До Голгофы. До Ноя. До ковчега. До потопа. История – вся сплошь – задолго до. Живущие меж прошлым и грядущим, все тщимся заглянуть как можно дальше. За нами – тьма, и перед нами – тьма. Так и живем меж тою тьмой и этой, на крохотном пространстве между ними живем, как в ожидании Годо. И как ни жаль, о друг мой, но похоже, что мы с тобой живем на свете тоже задолго до, мой друг, задолго до.

Земля

Я с землею был связан немало лет. Я лежал на ней. Шла война. Но не землю я видел в те годы, нет. Почва была видна. В ней под осень мой увязал сапог, с каждым новым дождем сильней. Изо всех тех качеств, что дал ей бог, притяженье лишь было в ней. Она вся измерялась длиной броска, мерам давешним вопреки. До второй избы. До того леска. До мельницы. До реки. Я под утро в узкий окопчик лез, и у самых моих бровей стояла трава, как дремучий лес, и, как мамонт, брел муравей. А весною цветами она цвела. А зимою была бела. Вот какая земля у меня была. Маленькая была. А потом эшелон меня вез домой. Все вокруг обретало связь. Изменялся мир изначальный мой, протяженнее становясь. Плыли страны. Вился жилой дымок. Был в дороге я много дней. Я еще деталей видеть не мог, но казалась земля крупней. Я тогда и понял, как земля велика. Величественно велика. И только когда на земле война – маленькая она.