Ритуалы

В день, предназначенный для самопожертвования, Рикъю пригласил старших своих учеников на последнюю чайную церемонию. Один за другим входят
они и занимают свои места. В токонома44 висит какемоно - дивная работа давнего монаха-каллиграфа, гласящая о бренности всего земного. Песня
чайника, кипящего на жаровне, звучит как жалоба цикады, которая скорбит по уходящему лету. Вскоре в комнату входит хозяин. Каждому по очереди он подает
чай, и каждый по очереди безмолвно осушает свою чашку. В согласии с установленным этикетом старший из гостей просит затем позволения полюбоваться чайными принадлежностями. Рикъю раскладывает перед ними разнообразные предметы вместе с какемоно. После того как все выразили свое восхищение их красотой, Рикъю преподносит каждому из собравшихся в подарок один из этих предметов. Себе он оставляет только чашку. "Никогда более
человек не воспользуется этой чашкой, оскверненной губами злосчастья", - говорит он и разбивает ее вдребезги.
Окакура Какудзо. Книга Чая

- Чжуан-цзы. Так вот, по мысли этого даоса, все вещи находятся в состоянии непрерывной самотрансформации, каждая по-своему. В вечном
изменении вещи появляются и исчезают. То, что мы зовем временем, вообще роли не играет. Все вещи одинаковы.
У Инни в ушах звучал голос отца: "Я - собрат всего сущего". Эти два человека, которые никогда друг с другом не разговаривали, порой казались на удивление схожими, но идея о том, что ход мыслей может передаваться по наследству, по-прежнему вызывала протест. Какое наследство оставил в нем собственный его исчезнувший отец?

Быть может, фальшь коренится в том, что такие вот лица и все их высказывания могли возникнуть лишь в мире без шума. - Он помолчал, давая Инни возможность хорошенько послушать нарастающий вой десятков клаксонов, и продолжил: - Представляете, какая невообразимая тишина царила повсюду, когда
властители из этого мира, - он неопределенным жестом обвел боевые порядки медитирующих азиатов вокруг, - вынашивали и провозглашали свои идеи? Теперь вот иные пробуют через эти идеи вернуться назад, к тому, о чем некогда шла речь, и сталкиваются с множеством препятствий на своем пути, который,
говорят, завел в пропасть целую толпу восточных аскетов. Мир, откуда эти аскеты так стремились удалиться, для нас был бы идиллией. Мы-то живем в аду, и ведь привыкли к нему.

Инни вспомнил, как однажды с другом-писателем побывал в бенедиктинском монастыре в Остерхауте. Писатель, и вообще-то не большой говорун, не один час озирался по сторонам, а в итоге спросил старого монаха: "Неужели вам никогда не хотелось уйти отсюда?" Старик ничуть не удивился вопросу и тотчас ответил: "Последний раз такое желание было у меня в двадцать девятом году, когда здесь не работало отопление". Они от души посмеялись, но затем монах в свою очередь спросил писателя: "А вы? Наш монастырь небось не первый, где вы побывали. И вам никогда не
хотелось прийти сюда?" И на сей раз ответ был поразительно прост, Инни запомнил его на всю жизнь. "Мой монастырь - весь мир", - сказал писатель, и теперь уже монах посмеялся и заметил, что ему это вполне понятно.

- И однажды я подумал: пейзаж, который своим, скажем так, объективным величием наводит на мысль о Боге, с тем же успехом безусловно может свидетельствовать и об его отсутствии. Бог создан по образу и подобию людей, со временем каждый приходит к такому выводу, исключая разве что тех, кто
вообще никаких выводов не делает. А людей я презирал, в том числе, - тут он слегка возвысил голос, придав этим словам подчеркнутую самостоятельность, так что они обособленно и многозначительно повисли в пространстве между собеседниками, - по сути, и себя самого. Я сам себе противен. И хотя очень люблю собак и горы, представить себе Бога в образе собаки или горы тоже не мог. Вот так идея Бога исчезла из моей жизни, из жизни лыжника, мчащегося вниз по склону, в долину.