Воспоминания об Александре Грине

...однажды разыгралась такая сцена: шли мы в Токсово по лесной тропинке. Навстречу — большая компания модно одетой моло­дежи. Издали было заметно, что мы чем-то привлекли их внимание, что разговор идет о нас. Мы еще не поравнялись с ними, как один из юношей говорит своим друзьям, показывая на меня пальцем: "Краси­вая женщина идет с этим стариком, но как безобразит она себя старо­модным длинным платьем!". Я и Александр Степанович посмотрели друг на друга и искренне расхохотались. Затем Грин, поманив паль­цем храброго юношу, остановил его и сказал: "Запомните, молодой человек, что всегда лучше быть старомодно одетым, чем дурно воспи­танным. А, кроме того, в вашей жизни едва ли будет счастье иметь женой красивую женщину, которая одевается так, как хотите вы, а не мода". Юноша стоял красный как вареный рак и глуповато улыбался. Мы пошли дальше, а молодежь что-то взволнованно застрекотала.

Пламя творчества горело ровно, сильно и спокойно. Иногда даже как бы физически ощутимо для меня. В эти годы он был любезно встречаем в редакци­ях и издательствах. Часто, очень часто получал предложения напи­сать что-либо в духе сегодняшнего дня и всегда категорически отка­зывался. "Принимайте меня, товарищи, таким, каков я есть. Иным я быть не могу. Есть много талантливых людей, с радостью пишущих о современности, у них и ищите того, что просите у меня". Видя, что Грин действительно тверд в занятой им позиции, к нему стали отно­ситься все холоднее и холоднее. И к 1930-му году возможность для Грина печататься была сведена почти к нулю: один новый роман в год — и никаких переизданий.

«Вдохновение? — отвечал Грин на мой вопрос, испытывает ли он его и что оно такое. — Это слово большинству представляется в виде горя­щих глаз, всклокоченных волос, сидения по ночам над рукописью. Ни­чего этого я не переживаю, думаю, и большинство писателей. Для меня вдохновение — это хорошее, спокойное состояние и часы писания, ког­да всё идет стройно, не цепляясь, как цепь, звено за звеном. И лишь иногда, написав и прочтя, я испытываю волнение удовольствия, опреде­ляемое для меня одним словом — хорошо.

Он начал читать глуховатым, сдавленным голосом, но вскоре, подчиняясь ритму собственных слов, внутренне расправился и стал читать своей обыкновенной, внятной манерой, не скандируя, не смотря на слушателей, как бы разговаривая сам с собой. Успокоясь за него, я стала наблюдать окружающих, чтобы ему потом рассказать. Слова Александра Степановича, волнуя, как всегда, текли мне в сердце, глаза искали: чувствуют ли такое другие. И сладостно было видеть, как слушатели меняли свое выражение. Взоры, сначала равнодушные и немного скучающие, стали напряженными и острыми. Все смотрели на Грина, склонившего голову над рукописью, некоторые перекидывались друг с другом быстрыми, серьезными взглядами. В полной тишине ясно и спокойно струился голос Александра Степановича, а за ним возникали видения. Грин подходил к концу главы: Фрези Грант бежит к таинственному острову-счастью. И я вижу, как слезы сладостного волнения, какое теснит и мою грудь, набежали на глаза одному, другому. Мгновение стояла тишина, а затем: "Вот это искусство! Настоящее искусство!" — раздались возгласы вокруг. И, возбужденно сияя глазами, эти разные и будто нам все чужие люди, перебивая друг друга, стали обсуждать написанное, восхищаясь им. Дух истинного искусства пролетел над ними, такими разными, но писателями в сердцах своих, на мгновение объединив их души теплом красоты.

"...Только на самом себе я познаю мир человеческих чувств. И чем шире в писателе способность проникать через себя в сущность других людей, тем он талантливее и разнообразнее. Он как бы всевоплощающий актер. Мне лично довольно познать себя и женщину, любимую и любящую меня. Через них я вижу весь свой мир, темный и светлый, свои желания и действительность. И, какова бы она ни была, она вся выразилась в образах, мною созданных. Оттого я и говорю смело: в моих книгах — моя биография. Надо лишь уметь их прочесть".