Коро-коро. Сделано в Хиппонии

«С людьми можно играть в Очередь. Они очень доверчивы, люди. Нужно, чтобы один ждал другого, другой третьего, и так далее. Построить их всех, упереть глазами в затылки друг другу – и пусть себе думают, что все они ждут троллейбуса».

«Когда люди натворяют слишком много Порядка, они, испугавшись, принимаются разрушать все обратно. Тогда они закрывают рот и пишут картины маслом, печатают на пишущих машинках и раздаривают хризантемы, оставляя друг в друге себя. Им действительно становится легче».

«Иногда люди сомневаются, есть ли они. Кидаются к другим и начинают это проверять. «Есть, есть, - успокаивают их. – Да вот же. Вот и вот». Им даже дарят их самих иногда. Как цветы».

«Даже отдавливая себе бока в троллейбусной толчее, люди упрямо продолжают верить, что они куда-нибудь движутся».

«Надвигавшись в троллейбусах, под вечер люди уходят к себе домой, запираются на замок, отключают телефон и принимаются печатать на машинках и писать картины маслом. Почему-то они называют это Покоем».

«Кроме троллейбусов, люди также двигаются и ночными долгими поездами. Бывает, заберутся на верхние полки, лежат и друг на друга смотрят, смотрят, а между ними-то – раз! – и вниз обрыв. Это так глупо, что похоже на правду».

«Иногда людям очень хочется кричать. Но они так испорчены Толстыми Книгами, прочитанными до того, что слышать крики друг друга им бывает попросту нечем».
***
«Иногда люди и правда думают, что их всех как-то зовут…»

«Как известно, ближе к Черному морю джезвы еще называют «турками», но так мне совсем не нравится. В «джезве» есть «джаз» и «лезвие», что гораздо вкуснее.

Лучшую в своей жизни джезву я подарил Максу. Ее изготовил из смачной латуни старый грузинский кузнец. На изумрудно-рыжих ее боках полыхали сногсшибательные фиолетовые протуберанцы, напоминая картины Эль Греко. Кузнец тот умер от разрыва сердца за неделю до покупки мною его джезвы. Об этом мне сообщила его жена – пожилая грузинка в черном платье до самой земли, распродававшая работы усопшего мужа на старом тбилисском рынке. Если ей верить, как раз эта самая джезва и была «последней работой мастера», отчего она и «уступала ее за полцены», но хотела, чтоб я непременно знал, что к чему.

Я люблю верить таким историям. В конце концов, верить чему-то или нет – вопрос персонального вкуса, никакого отношения к Истине не имеющий. Может, именно из историй, в которые нам нравится верить, постепенно и складывается наш характер?»

«По-разному, в разных целях и при помощи самых разных вещей можно разглядывать Время. Словно ткань, любые час-день-месяц-год мы вольны еще раз, уже одними воспоминаниями прожить или прошить, точно нитью, подбирая ему любые цвета и орнаменты шва по каемке – смотря каким мы бы сами хотели увидеть его прямо сейчас.

Разными, разными числами все мы назначаем Времени его цену. Год во столько-то женщин, с которыми переспал-таки – или не переспал. День во столько-то заработанных денег и невыплаченных долгов. Лето стольких-то навсегда ушедших друзей.
Время можно прибивать зарубками к косяку двери, а можно выставлять за порог неожиданными и совершенно некалендарными вечерами, когда зимний камин и хорошо просто так, несмотря ни на что и без всякого повода.

Время можно густо намазывать между словами полночных бесед – точно масло меж круглых долек французской булки. От незнания точных рецептов Время зачем-то просто замораживают, а потом нарезают тонкими мутными ломтиками воспоминаний. Чего уж тут удивляться, как замусорено бывает настоящее письмами, фотографиями и прочим аудио-видеохламом из мелко нашинкованных останков покойничка-прошлого…

Время можно зачерпывать книгами, как поварешкой компот из кастрюли, и тогда в чуть слишком зеркальной обеденной столешнице Настоящего Времени проступают прозрачные, но плотно закрытые окна, через которые становится видно другие, не твои времена, измеряемые другими людьми по-другому. Если повезет, в окнах книг еще открываются форточки, через которые удается довольно неплохо проветрить помещение (иногда приходится быть очень осторожным, чтобы не ввалиться в чужое окно)… Книги-двери бывают не только в мечтах их авторов. И это хорошо.

Время, в конце концов, можно пытаться измерить, выворачивая его наизнанку – каким-нибудь прокручиванием в голове Концерта-дла-Гобоя-и-Скрипки-с-Оркестром-Номер… или же картиной маслом, или попытками написать Книгу-Дверь, или просто – долгой поездкой в город детства… Вот тогда наконец и приходит великое облегчение: Время можно вовсе не измерять.

Зачем?»