Самое главное в живописи - цвет, сочетание красок. Если художник не пользуется возможностью свободного и непринужденного владения цветом, то этим он лишает себя самого существенного - радости. Радость творчества сопутствует художнику, делает его сильнее и работоспособнее. В арсенале человеческих восприятий цвет является одним из основных моментов, потому что это одно из сильнейших ощущений, получаемых человеком от природы.

Но человек может представить себе цвет и одним лишь условным мышлением. Рисунок и цвет в живописи - только условности, которые могут стать сильнее подлинного ощущения потому, что они проходят сквозь призму чувств, мышления, рассудка и предстают пред мысленным взором человека вполне реальными и безгранично глубокими, иногда более глубокими, чем от непосредственного восприятия объекта. В этом смысле искусство представляется дыханием и пульсом жизни, а сама жизнь человека, его душа и мозг вбирают в себя весь мир, всю природу.

Человек — самое удивительное создание природы. Сам человек — это природа. И только через человека природа познает самое себя. И в этом - величайшее счастье человека. Гигантская, бесконечная природа - и небольшое существо, несущее в себе это беспредельное величие.
Природа создала человека, щедро наделив его всем, всем... Дала человеку мать. Дала ему разум. А ведь тебя могло и не быть. могло случиться, что ты не существовал бы. Но вот природа сотворила чудо - из "ничего" появился человек. И стал он сознавать свое "Я", природу, родину, видеть солнце, ощущать жизнь. А разве ощущение жизни не есть уже чувство счатья?

Путешествуя по родной земле, я получил от природы настолько ясные ответы на давно волнующие меня вопросы, какие невозможно найти ни в одном эстетическом трактате и ни в одном музее. Например, меня интересовал вопрос о равной видимости предметов в разных планах воздушной перспективы. И вот в Ереване, работая над этюдами, я заметил, что отдаленные предметы порой бывают видный также ясно и четко, как предметы на переднем плане. Это всего один момент, но момент, имеющий очень важное эстетическое значение. Величественный Арарат висит в воздухе прямо над Ереваном, не смотря на то, что находится в порядочном отдалении от города. В ясные дни можно без всякого напряжения рассмотреть во всех деталях не только снежную вершину горы, но и ущелья на ее склонах, шероховатости и даже небольшие холмики, прильнувшие к подножию великана.

Надо было научиться работать более свободно и ясно. А для этого необходимо было иметь творческую среду, где любят и по-настоящему ценят художника, воодушевляют его. Ведь с помощью искусства многие тысячи людей вступают в духовное общение. С помощью искусства люди понимают самих себя и других. Большой художник впитывает в себя все духовное богатство масс. Вот почему мы чтим и любим творцов, умеющих показать миру то безграничное, что составляет содержание миллионов людей. И в этом - счастье человека творческого, неизменно стремящегося вперед.

При выходе из Булакского музея можно было увидеть тут же на улице людей, которые словно и были теми натурщиками, с которых высекались выставленные в музее скульптуры. У них тот же тип лица, жесты, манера ходить с приподнятыми плечами, как и у древних экспонатов музея. Это было удивительно и вместе с тем как-то жутко. Будто шли они прямо из глубины тысячелетий, эти представители древнейшего народа, создавшего на заре человеческой цивилизации могучее государство. И пришли эти люди прямо в сегодня вместе с изумительными памятниками, воздвигнутыми их предками, на заре человеческой цивилизации.

Многими посетителями выставки «Автопортрет» был отвергнут. Зная автора и настроившись не очень-то, они подходили ко мне, требуя объяснений. Мои «лекции» часто разряжали атмосферу, и, надо сказать, расставались они со мной уже как друзья, а уходя, крепко пожимали мне руку. Очевидно, мои работы все же обладали какой-то творческой силой, если люди не проходили мимо них равнодушно. Оскорбленный мещанин полагал, что художник высмеивает его. Бывали случаи, когда посетители требовали обратно свои 40 копеек, указывая на мои «оскорбительные» картины, или швыряли каталог в лицо безвинному кассиру, не забывая при этом выругаться.

Способность удивляться - один из величайших даров природы. Чем меньше этой способности в человеке, тем беднее он духом, тем больше в нем непроницаемого безразличия. Когда человек удивляется, напрягается его внимание, возбуждается любопытство, активизируются его чувства и мысли. Все это стимулы, которые толкают мыслящего человека к проникновению в глубины жизни, к познанию ее тайн. Иногда небольшая деталь, предмет рождают в воображении целый мир восторгов перед сказочной действительностью. Это счастливое переживание.

«Газель» задумана как собирательный образ, олицетворяющий мое представление о созидательной природе. Поэтому, как всегда в моих работах, и в этом случае психологический мотив произведения светлый, оптимистический. В «Газели» выражена мысль, что искусство должно делать человека счастливым, укреплять его жизнеутверждающие идеалы, вливать в него силы для борьбы со злом, для противостояния смерти.
В «Газели» я задумал символически представить природу как единое живое существо. Картина представляет собой могучий пейзаж. Горные вершины, беря начало в небе, ступенчато ниспадают, принимая облик женщины, рожденной землей. В картине есть и другие атрибуты, которые выражают многообразие природы. Каждый из них символизирует какую-то определенную силу, выражает какую-то мысль автора.
Само собой попятно, что подобные возникающие в мыслях представления невозможно было воплотить в привычных образах. Вот почему пластическое выражение их сказочного, символического смысла необычно - и ритмами, и движениями линий. А цветовая гамма картины в основном построена на гармоническом сочетании золотистых и сине-зеленых тонов. По-моему, это придает всем формам внутреннюю динамику и живую игру и в свою очередь помогает вдохнуть жизнь в сказочные образы. Все цветовые плоскости и мазки в картине даны в такой последовательности и с такими модуляциями звучания, чтобы, как сказал бы Аветик, они могли породить в зрителе яркие и трепетные впечатления.

Серов являлся в мастерскую всегда очень пунктуально и молча следил за работой студентов. Вмешивался он лишь в редких случаях, когда считал это сугубо необходимым. Своими острыми замечаниями он помогал ученику вникнуть в суть его ошибки. Его постоянное присутствие приучало нас к порядку и повышало интерес к работе. Иногда мы так увлекались работой, что писали пастелью до поздней ночи. Подобные вспышки творческого воодушевления он неизменно принимал с удовлетворением.

Коровин любил давать ученикам практические советы. Говорил он очень интересно и с большим вдохновением, особенно о живописи, которую прекрасно чувствовал и знал.

Однажды, пленившись прекрасными очертаниями тела и изумительной белизной кожи натурщицы и видя, что студент очень плохо пишет ее, Коровин схватил палитру и кисти и, воскликнув воодушевленно: «Молока, молока, вот что нужно!», стал с силой наносить кистью удары по холсту. Друг за другом следовали короткие взмахи кистью. Краски оживали. Этюд обретал совсем другой характер. Константин Алексеевич писал своеобразно, со свойственной лишь ему щедростью. Студенту невозможно было продолжать его работу, первый же мазок мог все испортить.

Для нас, студентов, видеть чудесного русского художника за работой было не только очень интересно, но и чрезвычайно поучительно. Нам необходимо было постичь, как именно можно достигнуть живописности рисунка, как подчинить его цвету, писать под углом зрения цвета.

Как я уже упоминал и в нашем училище были организованы мастерские. Руководили ими выдающиеся русские художники своего времени. Мастерскую пейзажа возглавлял в те годы И. Левитан. Моя палитра была небогата радужными и теплыми красками: преобладали краски, которыми я писал обнаженные фигуры. Но я любил и пейзан? и потому вместе со многими товарищами решил работать у Левитана. Я взял небольшой кусок холста и пошел к нему. Выбрав для себя удобное место, я стал писать установленный Левитаном натюрморт (цветы), в котором основным цветом был зеленый со многими оттенками, начиная от желтоватого до розовато-голубого. Конечно, все это у меня не могло получиться, потому что, как обычно, я захватил с собой только охру и землистые тона. Зеленых красок не было, и, сколько я ни мучился, натюрморт не получался.

Левитан ходил по классу, смотрел, делал замечания и, подойдя ко мне, сказал: «Охрой писать натюрморт невозможно, ею будете писать тело». Замечание было уместно, я сам понимал, что так продолжать работу невозможно, но почему-то самолюбие мое было задето, и я обиделся.

После этого я в мастерскую Левитана больше не заходил. Но его замечание намотал на ус. Левитан был великолепным мастером русского пейзажа, и молодому художнику было чему поучиться у него. К сожалению, в училище он работал недолго. После его преждевременной смерти мастерской пейзажа стал руководить А. Васнецов.

Это был тоже выдающийся художник, хотя и другого характера, но, конечно, это был все-таки не Левитан. Последний был безупречным мастером своего дела, тонким художником, обладавшим огромным вкусом. Мало кто так великолепно чувствовал русский пейзаж, как Левитан. Метод его работы, сочный тонкий мазок в некотором смысле сближали его с французскими художниками-барбизонцами.

Я пробовал писать у Васнецова. Высокий, сухой, сдержанный руководитель не вдохновлял студентов так же, как, по-моему, не вдохновляли их и его московские надуманные исторические и былинные пейзажи.

Первый этюд, который я написал в мастерской Васнецова, получился довольно удачным. Он похвалил меня и посоветовал остаться работать в его мастерской. Но я этого не сделал.

Уже вечерело, когда на фоне зеленых гор засиял освещенный последними лучами солнца купол Ахпатского монастыря. Словно сам по себе, без вмешательства человека, вырос он на этом месте. Поразительны были и ритмические линии, и простые формы храма. Для непривычного глаза, для людей с примитивным эстетическим вкусом эти формы могли не представить интереса. Ахпат, как и вообще армянские архитектурные памятники, требует от зрителей пристального взгляда и развитого вкуса, чтобы понять смысл этих рожденных в горах, безгранично простых, но именно поэтому гениальных архитектурных памятников.