Эй, Нострадамус!

Помню, как в третьем классе я узнал, что Земля – всего лишь одна из многих планет, и помню, как ненавидел нашего учителя, мистера Роуэна, который говорил о Солнечной системе, словно о кучке камней. Слова «мир» и «планета» не сочетались в моей голове: первое слово такое святое, а во втором – сплошное природоведение.

Я верю, мир сотворен Богом, хотя ни одна из предложенных теорий творения меня не устраивает.

Мне с детства внушали, что противоположность работе – воровство, а не отдых.

– И как же можно было наживаться на памяти самого дорогого мне человека?
Эллисон покачала головой так, будто я не могла понять очевидного.
– Разве не видно, что я разорена, дорогуша? Доживете до моих лет, сами все поймете.

– Его больше нет, – сказала Эллисон с пола. Она не представляла для меня ни малейшей опасности. – Вы ведь понимаете, правда.
– Понимаю.
– Я говорю это не со зла. Когда-то вот так не стало Глена. Он ушел в другой мир, а я осталась одна. Одна в большом доме. А наши сбережения были вложены в акции какой-то погоревшей компании…

По комнате носился дух разорения и упадка.

Я развернула ее и двинула коленом по почкам. Я прежде никогда ни с кем не дралась, однако сила была на моей стороне.

Мы прошли в типичную для северного Ванкувера кухню: пол покрыт желтым, крапчатым, местами протертым линолеумом, на холодильнике – фигурные магниты, на подоконнике – коробочки с витаминами, а за окном – девственный хвойный лес, который продолжается от Линн-валли до самого конца света.

Ждать страшных вестей тяжело еще и потому, что сразу переносишься в то время, когда боишься всего. Для меня это тринадцать лет. Тогда мне, нелюдимой девочке, мать твердила, что еще настанут счастливые дни, а я лишь хотела друзей, хотела тех, с кем можно было бы подурачиться. Совершать безумные поступки. Возможно, даже преступления.