Дряньё

Войцех Кучок - поэт, прозаик, кинокритик, талантливый стилист и экспериментатор, самый молодой лауреат главной польской литературной премии "Нике" (2004), полученной за роман "Дряньё" ("Gnoj"). В центре произведения, названного "антибиографией" и соединившего черты мини-саги и психологического романа, - история мальчика, избиваемого и унижаемого отцом. Это роман о ненависти, насилии и любви в польской семье. Автор пытается выявить истоки бытового зла и оценить его страшное воздействие на сознани...

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,1

32 оценки

5
44%
4
47%
3
6%
2
0%
1
3%

Ваша оценка

Прочитали 33Хотят прочитать 68

Рецензии

Gauty7 ноября 2021 г.
Дом, который построил отец старого К
А началось всё со строительства дома отцом старого К. Два этажа, чтобы планируемой большой семье было где жить; сад с посаженным дубом, ровесником дома, но чудесным планам интеллигентной семьи помешала война. Столкнувшись с новой реальностью, силезская семья с аристократическим самовосприятием вступает в конфликт с Силезией рабочего класса. Хотя, конечно, это универсальная история, главным героем может быть соседский сын или друг нашего ребенка по школе, потому что такое может произойти везде. В маленьких и больших городах, в деревнях, в безымянных многоквартирных домах и в маленьких закрытых элитарных посёлках. Эта книга подходит для любого региона, Силезия здесь лишь незначительный фон, едва набросанный, упомянутый вскользь, думаю потому, что сюжету нужно где-то разворачиваться. Мальчик растет там, потому что это место Кучок знает лучше всего и умело играет в нужным местах диалектными словечками или подражая говору, придавая достоверности. Не знаю, хитрый ли это ход или нет, но несмотря на нарочитое указание, что все персонажи выдуманы и перед читателем антибиография, у героя фамилия начинается на одну букву с автором.
Историю своей семьи рассказывает сын старого К., ребенок, который пытается понять причины, по которым отец бил его. Отсутствие такой традиции в семейной истории, которую он рассказывает в начале, заставляет его задаться вопросом, почему же старый К. воспитывает "собак и свое дитя рода человеческого" кнутом. "Я верил в Бога", - скажет воспитанный таким образом ребенок после первого причастия, а об обстоятельствах смерти дедушки - со свойственной тексту откровенной иронией: "он умирал в больнице от рака снов; внезапно это стало окончательно, болезненно заметно всей семье". Много неологизмов, игры слов, которые являются результатом немного насмешливого взгляда ребенка на серость и жестокость окружающей его повседневной жизни.

после первого удара, который оказывался лишь подготовительной инъекцией, имели место очередные, усиливающие, закрепляющие всеохватность и повсеместность боли, закрепляющие всеболезность.
Вот о такой всеболезности читатель узнает из уст мальчика, который довольно сухо, беспристрастно передает всё, что он пережил. Он никогда не мог знать, чего ожидать, с какой стороны он получит следующий удар. Понятие боли не трактовалось как наказание за подлые проступки, напротив - для исполнителя этого чувства боль была наградой, направленной на то, чтобы вызвать в жертве абсолютное послушание, она должна была привести к созданию образцового гражданина. Каждый взгляд, брошенный мальчиком на злополучный дом, служил своего рода напоминанием, ибо везде, где чувствовалось присутствие старого К., возникал непреодолимый страх, связанный с кошмаром, происходящим в четырех стенах этого здания. Воспоминания о неотъемлемых рубцах на детском теле не позволяли жить нормальной жизнью, не давали вкусить обыденность человеческого существования. Запах толстого хлыста оживал с каждым шагом по направлению к старому дому. Дом, который был не только первым в своем роде в этом районе, но и первым, который использовал физическое и психологическое насилие как средство воспитания "щенков человеческой расы".
Кучок не говорит на нашем языке с акцентом, не произносит громче или тише, медленнее или быстрее. Он нажимает. Сначала вы не можете его услышать. Этот акцент на словах, которые, казалось бы, не имеют никакого значения в отдельных предложениях, достигают нашего внутреннего слуха, как только читатель набирается смелости рассмотреть особенности мелодии голоса, независимо от читаемого содержания. "Слюна была моим первым учителем", - слово "слюна" выделяется и запоминается, становится первоосновой для ближайших нескольких листов книги, склеивает их, если позволите. И так далее, идём в поисках ключевых точек.
Безнаказанное жестокое обращение старого К. со своим сыном заставляет вспомнить о римском праве, согласно которому власть отца над сыном была абсолютной настолько, что отец мог не только поднять руку на сына, но и безнаказанно убить его. Повседневность заставляла ребёнка вырабатывать систему защиты, развивать такие качества, как сообразительность, хитрость, навыки выживания, и в то же время воспитывала огромную ненависть к своему преследователю. Парнишка предстаёт жертвой везде - в школе, дома, в санатории, даже в костёле. Оригинальное название романа "Gnój" - навоз или дерьмо. Что же или кто является навозом? То ли это болото, которое Кучок достоверно описал, то ли мальчик, о котором он рассказывал? Является ли навозом жестокое детство мальчика, или сам он был навозом в глазах своего отца? В любом случае, русскую локализацию названия не считаю удачной, потому что к концу романа автор переходит в явную фантасмагорию с оттенком притчи, и о навозе там речь действительно есть. Так что удачной закольцовки не получилось в нашем переводе, хотя было бы лучше, кажется.
Читать далее
107
2,3K
RidraWong17 июня 2021 г.
Плотность боли.
— Все правильно, сынок, между нами мир, ведь я отец твой, я не веду с тобой войну, я просто воспитываю тебя, ну, иди сюда, ну, куда ты, дерьмо, убегаешь, а ну, подожди, ооо, и что теперь, и что теперь? Знаешь за что? — (Удар, da capo al fine.)
Мрачная, безысходная и великолепно написанная книга. Единственная претензия – к переводчикам, деликатно заменившим польское слово Gnój (навоз, дерьмо) – эвфемизмом «Дрянье». Украинский вариант «Гівнюк» - гораздо точнее. Да и как еще назвать отца главного героя? Дрянь – это что-то мерзкое, но мелкое, от него можно отмахнуться и забыть, а дерьмо тебя не только пачкает, оно еще и отравляет твое существование, окутывая зловонием. Вроде бы его и нет рядом в данный момент, но оно оставило на тебе свое несмываемое, зловонное тавро.
Отец, избивающий сына. Избивающий регулярно и планомерно, специально подобранным для этого инструментом.

Нельзя сказать, что хлыст был слишком длинным, сантиметров сорок в длину, зато толстый, коренастый: резиновая нагайка, твердая и чем-то заполненная. Никакая не резиновая трубка, после такой трубки боль острая, кислая, пробегающая мурашками, но быстро проходящая, она расходится по коже, как круги по воде, была и вот уж нет ее; такой трубкой не принесешь большого вреда, если не считать вреда самого факта побоев, факта унижения; такая трубка в принципе дает воспитательный эффект не больше, чем свернутая в рулон газета; такая трубка хороша для такс, ну, может, для фокстерьеров, мелкая боль для мелкого зверья, чистая профилактика. Нет, этот хлыст не был внутри пустым, у него был свой вес, у него была своя масса, был у него, кажется, и свой запах.
Поводы для наказания находятся всегда, мнимые и реальные. Реальных, правда, становится всё меньше – мальчик уже забит не только физически, но и психологически. Однако и с фантазией у папы-садиста всё в порядке. И, конечно же, всё это делается исключительно для блага мальчика, чтобы он был хорошо воспитанным, а не хулиганом, хлюпиком и дохляком.
Медленно, страница за страницей перед нами разворачивается эта мрачная история. История (за)конченного психопата, подавляющего и психологически пожирающего своего сына, свою жену (поначалу бунтующую, но чем дальше, тем более созависимую), своего брата, своего пса…

Поскольку же мать моя не была учена в речах, старый К. единственным выверенным и направленным прямо на цель предложением отнимал у нее язык, отменял его, вынимал изо рта, и мать оставалась без языка или, вернее, с языком мертвым, бесчувственным и безучастным. Наконец она замолкала на несколько дней, будто искала способ пробудиться, она думала, что, может, жизнь ей видится во сне, что она спит не на том боку, но как-то все не получалось повернуться на другой, вот и настали время проклятий и время старости — так они сошлись вместе
И конец у истории мрачный. Мрачный и символический. Количество дерьма перевалило за все разумные пределы, материлизовалось в виде прорвавшей канализации и затопило и старый дом, и старого садиста, и его брата с сестрой, и соседей-алкоголиков. Всех, кто был рядом, но ни разу не встал на защиту…

Все было пасмурно и серо,
И лес стоял, как неживой,
И только гиря говномера
Слегка качала головой.
Не все напрасно в этом мире,
(Хотя и грош ему цена!),
Покуда существуют гири
И виден уровень говна! /А. Галич/
Читать далее
45
411
Myrkar20 августа 2019 г.
Элегия экзистенциальному наказанию
В начале всего был дом. А возле дома был дуб. Дуб рос и старел, одни поколения семьи сменялись другими, но дом всё стоял. Стоял и дуб, но уже пустой внутри. Говорят, пустые дубы стоят дольше. По крайней мере дольше дома, который рухнул, когда пустыми стали его жильцы.
В начале всего была аристократическая семья старого К. Предки старого К. хотели иметь прислугу в новом доме. Пришла война, и не срослось. В начале всего хозяева дома стращали взглядом, и тяжесть его была залогом порядка. В начале всего что-то было в сердцевине людей, которые становились художниками и писателями, сходя с ума и умирая от рака сновидений.
И тогда появляется "мелкая боль для мелкого зверька". И тогда зазвенел хлыст по ногам мальчонки, собравшего все истории "в начале". И тогда много родительских скандалов и иллюзорных перемирий. И тогда еще много ударов хлыста ради профилактики. И тогда школа с пропитавшимися соплями перилами и густыми сопливыми плевками в тетради, ямки слюны с соплями во дворе и заплеваный затылок. И тогда снова рассечение воздуха хлыстом и ненависть к старому К. И тогда безопасное расстояние от старого К. в санатории для лечения дыхательных путей. И тогда понимание, почему старый К. коварно потирал руки, отправляя туда мальчонку. И тогда побег домой, к хлысту старого К. И тогда снова знакомый звон и мнимое перемирие. И тогда страх и неприязнь, которые никогда не переправить на другой объект, кроме одного старого К. И тогда постоянная смерь в подарок от неуклюжей матери. И тогда мысли о любви как о чем-то упущенном в родителях... И тогда хлыст, и хлыст, и хлыст, и хлыст...
И тогда приходит пора оглашения результатов воспитания "щенка человеческой породы". И тогда важность факта присутствия где бы то ни было превращается в безразличие миру, в котором можно быть или не быть. И тогда максимум производительности при минимуме присутствия. И тогда все равно присутствие, нужное старому К. и его хлысту.
Потом уже не было экзистенциальных размышлений о появлении мальчонки на свет. Потом не было того, что всегда выделяло его из коллектива и становилось причиной для битья. Потом ритуалы переходят в привычки. Потом уже не появляются дети. Потом старость покрывает пылью даже сны. Потом над домом, полным людей, которые выбрали в мире состояние "быть", полил дождь. Потом дом изнутри затопило др.. дрнь... дряньём... дремьём... ДЕРЬМОМ.
Читать далее
19
489

Все рецензии

Цитаты

RidraWong16 июня 2021 г.
...помни, сынок, женщина должна быть породистая, конь — красивый, а не наоборот.
26
165
Gauty7 ноября 2021 г.
И все вернулось в привычное русло, к шлепанцам, кроссвордам, телетурнирам, утренним болячкам, старость припорошила их, она покрыла пылью даже сны.
12
102
Gauty7 ноября 2021 г.
Уже тогда я знал, что когда-нибудь в будущем, черном и неизбежном, когда мать умрет, для меня окажутся убийственными воспоминания этих ее неудач, этих невинных ляпов. Только над могилами выясняется, что мы любили родителей за неосуществленное, за то, что нам вместе не удалось, их неудачи встают из могилы самым трогательным воспоминанием и ни за что не хотят лезть обратно.
12
62