Дряньё

А началось всё со строительства дома отцом старого К. Два этажа, чтобы планируемой большой семье было где жить; сад с посаженным дубом, ровесником дома, но чудесным планам интеллигентной семьи помешала война. Столкнувшись с новой реальностью, силезская семья с аристократическим самовосприятием вступает в конфликт с Силезией рабочего класса. Хотя, конечно, это универсальная история, главным героем может быть соседский сын или друг нашего ребенка по школе, потому что такое может произойти везде. В маленьких и больших городах, в деревнях, в безымянных многоквартирных домах и в маленьких закрытых элитарных посёлках. Эта книга подходит для любого региона, Силезия здесь лишь незначительный фон, едва набросанный, упомянутый вскользь, думаю потому, что сюжету нужно где-то разворачиваться. Мальчик растет там, потому что это место Кучок знает лучше всего и умело играет в нужным местах диалектными словечками или подражая говору, придавая достоверности. Не знаю, хитрый ли это ход или нет, но несмотря на нарочитое указание, что все персонажи выдуманы и перед читателем антибиография, у героя фамилия начинается на одну букву с автором.

Историю своей семьи рассказывает сын старого К., ребенок, который пытается понять причины, по которым отец бил его. Отсутствие такой традиции в семейной истории, которую он рассказывает в начале, заставляет его задаться вопросом, почему же старый К. воспитывает "собак и свое дитя рода человеческого" кнутом. "Я верил в Бога", - скажет воспитанный таким образом ребенок после первого причастия, а об обстоятельствах смерти дедушки - со свойственной тексту откровенной иронией: "он умирал в больнице от рака снов; внезапно это стало окончательно, болезненно заметно всей семье". Много неологизмов, игры слов, которые являются результатом немного насмешливого взгляда ребенка на серость и жестокость окружающей его повседневной жизни.

после первого удара, который оказывался лишь подготовительной инъекцией, имели место очередные, усиливающие, закрепляющие всеохватность и повсеместность боли, закрепляющие всеболезность.

Вот о такой всеболезности читатель узнает из уст мальчика, который довольно сухо, беспристрастно передает всё, что он пережил. Он никогда не мог знать, чего ожидать, с какой стороны он получит следующий удар. Понятие боли не трактовалось как наказание за подлые проступки, напротив - для исполнителя этого чувства боль была наградой, направленной на то, чтобы вызвать в жертве абсолютное послушание, она должна была привести к созданию образцового гражданина. Каждый взгляд, брошенный мальчиком на злополучный дом, служил своего рода напоминанием, ибо везде, где чувствовалось присутствие старого К., возникал непреодолимый страх, связанный с кошмаром, происходящим в четырех стенах этого здания. Воспоминания о неотъемлемых рубцах на детском теле не позволяли жить нормальной жизнью, не давали вкусить обыденность человеческого существования. Запах толстого хлыста оживал с каждым шагом по направлению к старому дому. Дом, который был не только первым в своем роде в этом районе, но и первым, который использовал физическое и психологическое насилие как средство воспитания "щенков человеческой расы".

Кучок не говорит на нашем языке с акцентом, не произносит громче или тише, медленнее или быстрее. Он нажимает. Сначала вы не можете его услышать. Этот акцент на словах, которые, казалось бы, не имеют никакого значения в отдельных предложениях, достигают нашего внутреннего слуха, как только читатель набирается смелости рассмотреть особенности мелодии голоса, независимо от читаемого содержания. "Слюна была моим первым учителем", - слово "слюна" выделяется и запоминается, становится первоосновой для ближайших нескольких листов книги, склеивает их, если позволите. И так далее, идём в поисках ключевых точек.

Безнаказанное жестокое обращение старого К. со своим сыном заставляет вспомнить о римском праве, согласно которому власть отца над сыном была абсолютной настолько, что отец мог не только поднять руку на сына, но и безнаказанно убить его. Повседневность заставляла ребёнка вырабатывать систему защиты, развивать такие качества, как сообразительность, хитрость, навыки выживания, и в то же время воспитывала огромную ненависть к своему преследователю. Парнишка предстаёт жертвой везде - в школе, дома, в санатории, даже в костёле. Оригинальное название романа "Gnój" - навоз или дерьмо. Что же или кто является навозом? То ли это болото, которое Кучок достоверно описал, то ли мальчик, о котором он рассказывал? Является ли навозом жестокое детство мальчика, или сам он был навозом в глазах своего отца? В любом случае, русскую локализацию названия не считаю удачной, потому что к концу романа автор переходит в явную фантасмагорию с оттенком притчи, и о навозе там речь действительно есть. Так что удачной закольцовки не получилось в нашем переводе, хотя было бы лучше, кажется.

— Все правильно, сынок, между нами мир, ведь я отец твой, я не веду с тобой войну, я просто воспитываю тебя, ну, иди сюда, ну, куда ты, дерьмо, убегаешь, а ну, подожди, ооо, и что теперь, и что теперь? Знаешь за что? — (Удар, da capo al fine.)

Мрачная, безысходная и великолепно написанная книга. Единственная претензия – к переводчикам, деликатно заменившим польское слово Gnój (навоз, дерьмо) – эвфемизмом «Дрянье». Украинский вариант «Гівнюк» - гораздо точнее. Да и как еще назвать отца главного героя? Дрянь – это что-то мерзкое, но мелкое, от него можно отмахнуться и забыть, а дерьмо тебя не только пачкает, оно еще и отравляет твое существование, окутывая зловонием. Вроде бы его и нет рядом в данный момент, но оно оставило на тебе свое несмываемое, зловонное тавро. Отец, избивающий сына. Избивающий регулярно и планомерно, специально подобранным для этого инструментом.

Нельзя сказать, что хлыст был слишком длинным, сантиметров сорок в длину, зато толстый, коренастый: резиновая нагайка, твердая и чем-то заполненная. Никакая не резиновая трубка, после такой трубки боль острая, кислая, пробегающая мурашками, но быстро проходящая, она расходится по коже, как круги по воде, была и вот уж нет ее; такой трубкой не принесешь большого вреда, если не считать вреда самого факта побоев, факта унижения; такая трубка в принципе дает воспитательный эффект не больше, чем свернутая в рулон газета; такая трубка хороша для такс, ну, может, для фокстерьеров, мелкая боль для мелкого зверья, чистая профилактика. Нет, этот хлыст не был внутри пустым, у него был свой вес, у него была своя масса, был у него, кажется, и свой запах.

Поводы для наказания находятся всегда, мнимые и реальные. Реальных, правда, становится всё меньше – мальчик уже забит не только физически, но и психологически. Однако и с фантазией у папы-садиста всё в порядке. И, конечно же, всё это делается исключительно для блага мальчика, чтобы он был хорошо воспитанным, а не хулиганом, хлюпиком и дохляком. Медленно, страница за страницей перед нами разворачивается эта мрачная история. История (за)конченного психопата, подавляющего и психологически пожирающего своего сына, свою жену (поначалу бунтующую, но чем дальше, тем более созависимую), своего брата, своего пса…

Поскольку же мать моя не была учена в речах, старый К. единственным выверенным и направленным прямо на цель предложением отнимал у нее язык, отменял его, вынимал изо рта, и мать оставалась без языка или, вернее, с языком мертвым, бесчувственным и безучастным. Наконец она замолкала на несколько дней, будто искала способ пробудиться, она думала, что, может, жизнь ей видится во сне, что она спит не на том боку, но как-то все не получалось повернуться на другой, вот и настали время проклятий и время старости — так они сошлись вместе

И конец у истории мрачный. Мрачный и символический. Количество дерьма перевалило за все разумные пределы, материлизовалось в виде прорвавшей канализации и затопило и старый дом, и старого садиста, и его брата с сестрой, и соседей-алкоголиков. Всех, кто был рядом, но ни разу не встал на защиту…

Все было пасмурно и серо, И лес стоял, как неживой, И только гиря говномера Слегка качала головой. Не все напрасно в этом мире, (Хотя и грош ему цена!), Покуда существуют гири И виден уровень говна! /А. Галич/

В начале всего был дом. А возле дома был дуб. Дуб рос и старел, одни поколения семьи сменялись другими, но дом всё стоял. Стоял и дуб, но уже пустой внутри. Говорят, пустые дубы стоят дольше. По крайней мере дольше дома, который рухнул, когда пустыми стали его жильцы.

В начале всего была аристократическая семья старого К. Предки старого К. хотели иметь прислугу в новом доме. Пришла война, и не срослось. В начале всего хозяева дома стращали взглядом, и тяжесть его была залогом порядка. В начале всего что-то было в сердцевине людей, которые становились художниками и писателями, сходя с ума и умирая от рака сновидений.

И тогда появляется "мелкая боль для мелкого зверька". И тогда зазвенел хлыст по ногам мальчонки, собравшего все истории "в начале". И тогда много родительских скандалов и иллюзорных перемирий. И тогда еще много ударов хлыста ради профилактики. И тогда школа с пропитавшимися соплями перилами и густыми сопливыми плевками в тетради, ямки слюны с соплями во дворе и заплеваный затылок. И тогда снова рассечение воздуха хлыстом и ненависть к старому К. И тогда безопасное расстояние от старого К. в санатории для лечения дыхательных путей. И тогда понимание, почему старый К. коварно потирал руки, отправляя туда мальчонку. И тогда побег домой, к хлысту старого К. И тогда снова знакомый звон и мнимое перемирие. И тогда страх и неприязнь, которые никогда не переправить на другой объект, кроме одного старого К. И тогда постоянная смерь в подарок от неуклюжей матери. И тогда мысли о любви как о чем-то упущенном в родителях... И тогда хлыст, и хлыст, и хлыст, и хлыст...

И тогда приходит пора оглашения результатов воспитания "щенка человеческой породы". И тогда важность факта присутствия где бы то ни было превращается в безразличие миру, в котором можно быть или не быть. И тогда максимум производительности при минимуме присутствия. И тогда все равно присутствие, нужное старому К. и его хлысту.

Потом уже не было экзистенциальных размышлений о появлении мальчонки на свет. Потом не было того, что всегда выделяло его из коллектива и становилось причиной для битья. Потом ритуалы переходят в привычки. Потом уже не появляются дети. Потом старость покрывает пылью даже сны. Потом над домом, полным людей, которые выбрали в мире состояние "быть", полил дождь. Потом дом изнутри затопило др.. дрнь... дряньём... дремьём... ДЕРЬМОМ.