Держал себя Ленин очень просто, без всякой позы. Поза всегда вызывается желанием нравиться, жаждой красоты. Красоты Ленин не чувствовал никогда и ни в чем. Так, Луначарский был барином и поэтом. Румянцев - орлом. Шептуны - все робеспьеры и мараты, хотя в присутствии Ленина все поджимали хвосты. Все позировали.
Разговаривал Ленин с маратами тоном дружелюбным и добродушным, объяснял им то, что они не сразу ухватывали. И они умиленно благодарили Ильича за науку. <...>
И так, держа себя добродушным товарищем, он мало-помалу прибирал всех к рукам и вел по своей линии, кратчайшей между двумя точками. И никто из них не был ему ни близок, ни дорог. Каждый был только материалом, из которого вытягивал Ильич нитки для своей ткани. <...>
Он никого из них не выделял. Зорко присматривался узкими монгольскими глазами, кого и для какой цели можно использовать. <...>
Друзей и любимцев у него, конечно, не было. Человека не видел ни в ком. Да и мнения о человеке был довольно низкого. Сколько приходилось наблюдать, он каждого считал способным на предательство из личной выгоды [* прим. моё: и почему бы это... ср. с описанием Тэффи конкретных поступков людей из ее окружения: в Одессе, в Париже]. Всякий был хорош, поскольку нужен делу. А не нужен - к черту. А если вреден или даже просто неудобен, то такого можно и придушить. И все это очень спокойно, беззлобно и разумно. Можно сказать, даже добродушно. Он, кажется, и на себя смотрел тоже не как на человека, а как на слугу своей идеи.
(Тэффи. "Новая жизнь"//Моя летопись)

Подали чай с печеньем; все как полагается в буржуазных домах, но разговоры пошли опять все те же: меньшевики... Энгельс сказал... твердокаменный... Плеканов... Плеканов... Плеканов... меньшевики... кооптация.
Все это было чрезвычайно скучно. Разбирались какие-то мелкие дрязги, кто-то ездил за границу, привозил бестолковые партийные сплетни, кто-то рисовал карикатуры на меньшевиков, которые по-детски веселили бородатых "твердокаменных" марксистов. Между ними уютно фланировали матерые провокаторы, о роли которых узнавали только много времени спустя. <...>
Все эти беседы для постороннего человека были неинтересны и уважения к беседующим не вызывали. Они никогда не говорили о судьбах России, никогда не волновало их то, что мучило старых революционеров, за что люди шли на смерть. Жизнь шла мимо них. И часто какое-нибудь важное событие - забастовка большого завода, какой-нибудь крупный бунт - заставало их врасплох и поражало неожиданностью. Они поспешно посылали "своих", и те, конечно, опаздывали. Так проморгали они гапоновское движение да и многое другое, о чем потом досадовали.
Но жизнь их мало интересовала. Они были по уши погружены в съезды, кооптации и резолюции.

(Тэффи. 45 лет//Моя летопись: "Это было вскоре после японской войны. 45 лет тому назад... Россия вдруг сразу полевела... Помню, был женский съезд, она [Коллонтай] выступила и начала свою речь словами: - Не знаю, каким языком говорить, чтобы меня поняли буржуазные женщины.")

По вечерам выползала из трюма какая-то графская горничная, куталась в драгоценную манильскую шаль, становилась у борта, подпиралась кулачком, пригорюнивалась и тихо пела:
Гори, гори, моя звезда,
Звезда любви, звезда рассветная…
Как-то на какой-то недолгой стоянке оказалась борт о борт около нас угольная баржа, черная — вся дым и сажа. Звали ее «Виолетта».
Закопченный, как ламповый фитиль, матросик с этой «Виолетты» долго всматривался в графскую горничную. Отходил от борта, снова подходил. Глаз не мог оторвать.
— Кажется, наша Травиата одержала победу, — шутили пассажиры.
Но горничная была горда и на закопченного матросика не глядела.
Гори, гори, моя звезда-а…
Но когда «Виолетта» отчалила, матросик вдруг, перегнувшись, крикнул:
— Анюта! Вы?
Горничная оторопела, вскинула глаза. Губы у нее побелели.
— Господи! Да никак… ваше сиятельство!.. Наш барин… Ей-богу!., что же это…
И, обернувшись, растерянно говорила нам:
— Кто же их знал, где они. Я долго добро стерегла, да вон все равно все растащили.
Она мяла в руках драгоценную шаль.
— Все как есть растащили. До капочки.

С. 209: "Занятная история произошла у Толстого с пишущей машинкой.
Машинку эту взял он у Марии Самойловны на две недели, да так и не вернул. Мария Самойловна, человек очень деликатный, прождала больше года, наконец решилась спросить:

• Не можете ли вы вернуть мне пишущую машинку? Она мне сейчас очень нужна.

• Какую такую машинку?
• Да ту, которую вы у меня взяли.
• Ничего не понимаю. Почему я должен вернуть вам машинку, на которой я пишу?

• Дело в том, что она мне сейчас очень нужна. Это ведь моя машинка.
• Ваша? Почему она ваша? - строго спросил Толстой. - Потому что вы заплатили за нее деньги, так вы считаете, что она ваша? К сожалению, не могу уступить вашему капризу. Сейчас она мне самому нужна.

Веселый солнечный день догорал. Оживленные улицы, народ, снующий из магазина в магазин… И вдруг чудная, невиданная картина, точно сон о забытой жизни, – такая невероятная, радостная и даже страшная: в дверях кондитерской стоял офицер с погонами на плечах и ел пирожное! Офицер, с по-го-на-ми на плечах! Пи-рож-ное! Есть еще на свете русские офицеры, которые в яркий солнечный день могут стоять на улице с погонами на плечах. Не где-нибудь в подвале, затравленный, как зверь, закутанный в бумазейное тряпье, больной, голодный, самое существование которого – трепет и смертная угроза для близких…
И вот – день, солнце и народ кругом, и в руке невиданная, неслыханная, легендарная штука – пирожное!
Закрыла глаза, открыла. Нет, не сон. Значит – жизнь. Но как все это странно…
Может быть, мы так отвыкли, что и войти в эту жизнь не сумеем…

С. 208: "Как-то пригласил он меня совершенно неожиданно позавтракать с ним в ресторане.

• Что с тобой, голубчик? - удивилась я. - Аль ты купца зарезал?
• Не твое дело. Завтра в двенадцать я за тобой зайду. Действительно, в двенадцать зашел.
• Где же мы будем завтракать? - спросила я. Уж очень все это было необычайно.
• В том пансионе, где живет Алданов.
• Почему? В пансионах всегда все невкусно.
• Молчи. Вот увидишь, все будет отлично. Приезжаем в пансион. Толстой спрашивает Алданова.
• Absent[2]. Сегодня завтракать не будет.

• Вот так штука! И куда же это его унесло? Да ты не волнуйся. Мы его разыщем. Я знаю ресторанчик, где он бывает.

• Где же мы его теперь найдем?
• Да зачем тебе непременно нужен Алданов? - удивлялась я. - Ведь ты же с ним не сговаривался. Позавтракаем вдвоем.
• Пустяки говоришь, - проворчал он. - У меня денег ни сантима.
• Значит, ты меня приглашал на алдановский счет?

• А у тебя деньги есть? - спросил он. Я раскрыла сумку:
• На двоих не хватит.
• Ну подожди. Давай смотреть карту.

• Непорядок".

  (Алексей Толстой)