Цитаты из книги Раковый корпус

Как это называется? - расстроена? угнетена?- какой-то невидимый, но плотный тяжелый туман входит в грудь, а все наше облегает и сдавливает к середине. И мы чувствуем только это сжатие, эту муть, не сразу даже понимаем, что именно нас так утеснило.

Но всё равно, это будет счастье невместимое — оказаться с ней ... в простой жилой комнате — и о чём-то, неизвестно, говорить. Он наверно будет делать ошибки, многое некстати, ведь он совсем отвык от жизни человеческого рода, но глазами-то сможет же он выразить: "Пожалей меня! Слушай, пожалей меня, мне так без тебя плохо!"

В конце концов, к чему сводится наша философия жизни? - "Ах, как хороша жизнь!.. Люблю тебя, жизнь! Жизнь дана для счастья!" Что за глубина! Но это может и без нас сказать любое животное - курица, кошка, собака.

Знаете, как говорят: молодому жениться рано, а старому поздно.

Почему вообще вы берете себе право решать за другого человека? Ведь это - страшное право, оно редко ведет к добру. Бойтесь его!

"... нравится нам, не нравится - а каждому новому периоду мы должны быть созвучны!"

И те клеточки сердца, которые созданы в нас природой для радости, став ненужными,- отмирают. И те кубики груди, в которых ютится вера, с годами пустеют- и иссыхают.

О блокаде - все будут говорить! О блокаде - поэмы пишут! Это разрешено. А до блокады как будто ничего не было.

Прожив шестьдесят лет спокойной жизни - и дурак станет доктором наук. А вот - к двадцати семи? Двадцать семь это лермонтовский возраст. Лермонтову тоже не хотелось умирать. Однако, он врезал себя в нашу память - и не на сто лет, навсегда!

Если ты не умеешь использовать минуту, ты зря проведешь и час, и день, и всю жизнь.

Это — наше всегда! И это — сегодня! А кто что языками мелет — этого не наслушаешься, то ли будет, то ли нет. Любовь, и все.

Всего на свете не узнаешь. Все равно дураком помрешь.

Прошка всем им пожал руки и ещё с лестницы весело оборачиваясь, весело оборачиваясь, помахивал им. И уверенно спускался. К смерти.

Он всходил по ступенькам, как всходят на этот, на как его… ну, вроде трибуны, чтобы там, наверху, отдать голову.

В такие минуты весь смысл существования представлялся ему не в главной деятельности, которою они постоянно только и занимались, в ней полагали весь интерес и ею были известны людям, а в том, насколько удавалось им сохранить неомутнённым, непродрогнувшим, неискажённым - изображение вечности, зароненное каждому. Как серебряный месяц в спокойном пруду.

Мы так долго ненавидели
И хотим, наконец, любить!

Он с детства не плакал, он забыл, как это — плакать, а ещё больше, совсем забыл он, что слёзы, оказывается, помогают. Они не отодвигали от него ни одной из опасностей и бед — ни раковой смерти, ни судебного разбора старых дел, ни предстоящего укола и нового бреда, и всё же они как будто поднимали его на какую-то ступеньку от этих опасностей. Ему будто светлей становилось.

И только донимала его эта стрельба, а то легче и приятней всего ему было бы сейчас не двигаться, не лечиться, не есть, не разговаривать, не слышать, не видеть.
Просто — перестать быть.

Почему нравственное усовершенствование вызывает у вас такую изжогу? Кого оно может обижать? Только нравственных уродов!

Но хотя всегда и везде он зло высмеивал образование, он ни глазом, ни ухом не пропускал нигде ни крохи, чтоб своё образование расширить.